Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

normal

«Заглавный пост»

128.69 КБ

Фото Максима Дмитриева

Заглавный пост журнала LJ-юзера arsenikum. Нечто вроде обложки. «Открытая дверь», «начало пути» и всё в этом духе.
Комменты к этой страничке, как водится в подобных случаях, скрыты.
Возможно, со временем здесь будет полноценный пролог к журналу или правила поведения в нём.

А пока — вот локальный поисковик (работает время от времени отвратительно, но «пусть будет»):

Что ищем: Где:


и

Список публикаций, дающих более или менее точное представление о содержании журнала - под lj-катом.

Collapse )
жест

«Вилы в бок!»: журнал наводит порядок на предприятиях и в учреждениях

Продолжая тему:
Пожалуй, одна из самых специфически советских (и в этом смысле интересных) тем в журнале — критические материалы о работе предприятий. И если статьи и заметки о бракованной продукции, некачественно выполненных работах или злоупотреблении служебными полномочиями сао стороны руководителе — не кажутся чем-то странным, то разборы в неспециализированной прессе технологических, управленческих, логистических и тому подобных процессов — это настоящие «эндемики» советской эпохи. Изнутри ситуации это выглядело, в целом, логичным: при декларировании общенародного характера собственности на средства производства — проблемы производства есть также, до некоторой степени, дело общенародное. А (почти) каждый советский гражданин есть трудящийся (если не в настоящем, то в прошлом или в будущем), и, следовательно, вопросы наподобие связи науки и промышленности, манипулирования плановыми показателями или так называемого бюрократизма в управлении предприятиями для него вроде бы не чужие.

В скобках замечу, что такие материалы «на производственные темы» читатели вниманием не баловали, но к делу это вряд ли относится...






журнал «Крокодил», 1982, №2, стр. 11

Свершилось!

Пожалуй, никогда и ни о ком как в центральной, так и в местной печати не было написано столько фельетонов и критических статей, сколько о директоре Грозненской обувной фабрики В. X. Саидове.

Все, что непозволительно делать руководителям, без всякого вреда для себя делал несгораемый директор. Производил он любые, по желанию, «разгоны» квалифицированных кадров на фабрике. Выпускал настолько повальный брак, что абсолютного чемпионства добилась фабрика по этому показателю. Списания дефицитнейших материалов учинял такие, что разведи руками и больше их никогда не своди. И все это кончалось благополучно для удивительного директора.

В «Крокодиле» (№2,1981 г.) был опубликован фельетон А. Моралевича «Тихой сапой»—очередной фельетон о Саидове. И думалось, что надеяться на решительный официальный ответ бесполезно.

Как вдруг через девять месяцев редакции ответил министр легкой промышленности РСФСР Е. Ф. Кондратьков: «Министерство легкой промышленности РСФСР на заседании коллегии рассмотрело статью «Тихой сапой» и сообщает, что факты, изложенные в указанной статье, в основном подтвердились.

Для улучшения финансово-хозяйственной деятельности Грозненской обувной фабрики и устранения выявленных недостатков разработаны мероприятия, за исполнением которых министерством установлен постоянный контроль.

За неудовлетворительное руководство финансово-хозяйственной деятельностью, необеспечение выполнения плана производства в первом полугодии 1981 года и другие упущения директор Грозненской обувной фабрики т. Саидов В. X. Освобожден от занимаемой должности».

Неужели свершилось? Свершилось.

Collapse )
жест

«На что жалуетесь?»

Возвращаясь к теме советского периодического издания, как своеобразного контрольно-надзорного органа, куда можно было обращаться с жалобами. Подборка жалоб и примеров «обратной связи».


журнал «Крокодил», 1982, № 19 стр.6





журнал «Крокодил», 1982 г., №10, стр. 04
Может, но не хочет
Инвалид Великой Отечественной войны М. Романовский из Оршанского района Витебской области никак не мог добиться, чтобы в его автомашине ЗАЗ-966 заменили поршневые кольца. И он, описывая свое бедственное положение, пишет в «Крокодил»:
— Помогите, дорогие товарищи!
У «Крокодила» поршневых колец к машине ЗАЗ-966 в этот момент не оказалось. В общем, хотим помочь, да не можем. И тогда мы послали письмо М. Романовского в Витебское областное производственное объединение «Автотехобслуживание» со своей просьбой:
— Помогите, дорогие товарищи!
Это заявление проверили, разобрали, и директор названного объединения тов. Б. Кондратюк сообщил, что тоже хочет помочь, но не может. Ибо поршневых колец к этой машине ремонтники не видели в глаза в течение всего прошлого года. В конце он пишет:
«Кроме М. Романовского, эти кольца ждут еще многие владельцы автомашин. Только не обращайтесь к Белорусскому управлению . «Автотехобслуживание», потому что у них ничего нет. Словом, помогите, дорогие товарищи!»
Вот так, идя от одного к другому, мы постепенно и добрались до тех, кто может поспособствовать автовладельцам, а именно — Всесоюзное объединение «Автотехобслуживание ».
Оно может," но не хочет.
Н. АНДРЕЕВ.



журнал «Крокодил», 1982 г., №2, стр. 11
Причёска по-исфарински
Ее доскональное описание читатели получили, прочитав фельетон «Вскрытие показало » (№ 22, 1981 г.). Напомним, что дамская прическа, выполненная работницей комбината бытового обслуживания таджикского города Исфара X. Рауповой, смотрелась так: «Элемент чисто мужской стрижки «полубокс», частично оголивший затылок, лихо сочетался с коряво выполненным сессуном».
Генеральный директор производственного объединения службы быта г: Исфары С. Самадов сообщил, что автор прически — молодой специалист. Неопытный, стало быть. Поэтому административную ответственность начинающая мастерица разделила с наставником М. Медюшко.
Будем надеется, что после «беседы» с молодыми работниками и их наставниками об ответственности каждого за качество выполняемых работ» желающие постричься будут садиться в парикмахерские кресла Исфаринского КБО без страха, а уходить без упрека.



журнал «Крокодил», 1982 г., №11, стр. 11
Без консилиума не обойтись
У москвича Ю. С. Мартынова забастовал телевизор. Телеателье №10 направило механика, который установил: надо заменить трансформатор, но, поскольку ателье таковыми не располагает, ремонт произвести невозможно...
Пришлось Ю. С. Мартынову самому заняться поисками дефицитной детали. Нашел, затратив на это несколько месяцев. Снова телеателье направило механика, уже другого. Который обнаружил: дело вовсе не в трансформаторе и менять его не надо. Тут, конечно, телевизор был отремонтирован достаточно оперативно Следствие по этому делу вели -Не знатоки» в фельетоне «Операция ТВС-11ОЛА» (№25, 1981 г.).
Генеральный директор Московского производственного объединения «Электрон» Э. Н. Филиппов откликнулся на фельетон. Он довел до сведения редакции, что допустивший ошибку радиомеханик тов. Захаров строго предупрежден, а перед владельцем телевизора извинились.
Хорошо. А что же делать, чтобы такие ошибки не повторялись? Тов. Филипповым предложено было установить строгий контроль силами бригадиров и мастеров производственных участков за определением дефектов линейными радиомеханиками.
Надо полагать, это будет выглядеть так: вслед за механиком на следующий день появится бригадир, чтобы снова осмотреть телевизор и подтвердить диагноз механика. А уж послезавтра, возможно, явится мастер для проверки предыдущих диагностов.
Так, может, коли нет доверия к первой инстанции, разумнее ликвидировать ее вообще? Пусть уж сразу приходит бригадир.



журнал «Крокодил», 1982, №10, стр. 07
При любой погоде
У В. Смирнова на водной станции горъковского порта пропал железный ящик, набитый оборудованием для лодки. И хотя пострадавший настойчиво просил о помощи отделение милиции, поиски ящика и соответственно похитителей не были организованы ни летом, ни зимой, словом, «ни при какой погоде», как об этом было сказано в одноименной заметке (№ 34, 1981 г.). Более того. Волжский транспортный прокурор тов. А.Тиховецкий вообще отложил расследование дела по важной причине — «ввиду климатических условий».
Заместитель Горъковского транспортного прокурора (вышестоящая инстанция) тов. Н. Казаков сообщает, что за необоснованный отказ в возбуждении уголовного дела майора милиции В. Радаева привлекли к дисциплинарной ответственности. За формальное отношение к жалобе заявителя А. Тиховецкий строго предупрежден. По факту кражи ящика возбуждено уголовное дело. Теперь уже независимо от погодных условий.



журнал«Крокодил», 1982, №15, стр. 11
Наконец-то!
В заметке «В разных измерениях» (№ 27, 1981 г.) речь шла о том, что текущий ремонт в доме № 40 по Ленинскому проспекту г.Минска СУ-2 ведет свыше четырех лет. Из Минского горисполкома нам сообщили: все ремонтные работы закончены, дом принят в эксплуатацию.



журнал«Крокодил», 1973 г., №12, стр. 6
«В поисках тепла»
В фельетоне М. Хонинова под таким заголовком («Крокодил» № 7) речь шла о мытарствах учителя А. Дагаева, которого организации поселуа Улан-Эрге, Калмыцкой АССР, не обеспечили постоянным жильем.
Заместитель министра просвещения РСФСР тов. А. Шустов прислал редакции письмо, из которого видно, что в настоящее время учителю А. Дагаеву предоставлена
квартира площадью 48 кв. м в совхозе «Улан-Эргинский».
Министерство просвещения Калмыцкой АССР совместно с партийными и советскими организациями принимает меры по улучшению быта учителей.



журнал «Крокодил», 1973 г., № 35, стр. 7
Collapse )
декаданс

Два весёлых рассказа о суициде. Рассказ первый.

Продолжаю чтение журнала «Крокодил» (вводная часть тут). В номерах юмористического журнала №3 и №5 за 1982 год занятная тема — смерть. Впрочем, ничего особенно скандального там нет.
Во-первых, самоубийство как таковое (а тем паче несостоявшееся) не было табуированной темой; можно вспомнить «Ответный удар» (из цикла «Следствие ведут ЗнаТоКи», 1975 год), фильм «В моей смерти прошу винить Клаву К.»  (1979 г.), да и пьесы Александра Вампилова тут упомянуть будет уместно. Во-вторых, главной темой в этих рассказах был, конечно, не суицид, но — пафосно выражаясь — «нравственное банкротство» людей, по меркам позднего застоя довольно успешных, в том смысле что есть приличная должность, есть в кармане пачка «marlboro» (так и пишут «марлборо», буковка в буковку), есть знакомство с «нужными людьми» типа директора бани (а у того-то в «в сауне не продохнуть от знаменитостей: хоккеисты, актеры, писатели, директора ресторанов»), а вот счастья в жизни нет, а есть усталость и омерзение. И вроде хочется удачливому карьеристу любви большой и чистой, а вроде и нет её нигде, и кругом шлюхи, и сам в некотором смысле шлюха, и на душе вечная слякотная осень и кризис среднего возраста. Очень, в сущности, советская тема.
В рассказах этих ещё есть крайне примечательные приметы технического прогресса начала 1980-х. И если компьютерные тесты на совместимость меня, в принципе, не удивляют (аккурат в то время о разнообразных тестах на ЭВМ было много разговоров), то говорящий бортовой компьютер в иномарке (появится во втором рассказе) вызывает недоумение. Это вообще о чём? Под этим есть какое-то «историческое основание» или перед нами что-то вроде баек 1970-х — начала 80-х о японских плоских телевизорах, которые можно в рулончик скатывать?





Журнал «Крокодил», 1982 год, №3, стр. 12



Дм. Иванов, Вл. Трифонов




Игра в прятки


Это раньше меня от нее током било. Протянешь руку — и искра. А может, это вовсе и не любовь была, а так... статическое электричество? Вот тоже, помню, стянешь нейлон через голову, и вокруг тебя свечение, как возле «Летучего голландца». Когда все это разрядилось само собой?..
Ну, пил бы я по-черному, от получки до получки. Ну, застукал бы друга ее детства, разгуливающего в моем махровом халате. Так нет  же! Все было, как у людей. На завтрак жарили гренки с тертым сыром. Песика собирались завести, пуделя или хина. Плёнки Жванецкого слушали, И вот те на!..
А я-то как порядочный, из командировки день в день. Там, в Астрахани, эта Люда все подначивала: оставайся, мол, на субботу-воскресенье. Главное, и баба умница, и все при ней. Моя группа крови, словом. Нет, поперся домой!..
И вот я стою, как... не знаю кто, посреди квартиры, и мне хочется шмякнуть об пол арбуз, оттягивающий руку. Арбуз не простой, с секретом. Он куплен у браконьеров на рыбном базаре и набит черной икрой. Гостинчик жене вез, идиот!..
Тут я четко понимаю: все, житья теперь не будет, засмеют! Надо завязывать окончательно! Я еду к газовой плите и открываю краники. Газом и не пахнет. Зато с прикрытой сковородки тянет жареным. Я запихиваю в рот холодную, хорошо начесноченную котлету и вспоминаю, что в доме началась установка электроплит. Газ, понятно, уже отключен. Отравление отпадает.
Выкинуться из лоджии? А толку? Второй этаж. В лучшем случае только ногу сломаешь. Что стоило при жеребьевке вытянуть десятый?..
Остается петля. Я прилаживаю веревку к крюку, пересчитываю дохлых мух в хрустальной розетке люстры и соображаю: не оставить ли прощальное письмо? Ух, можно хлопнуть дверью!.. Но нет, потом скажут, про письмо не забыл, а за квартиру два месяца не плачено!
Петля получается замечательная. Единственная вещь, которая подошла мне с первой примерки.
— Ну,— дожевывая котлету, обращаюсь я к человечеству, которое меня не слышит, —счастливо оставаться!..
И вдруг до меня доходит, что я внутренне не готов. Вот если бы вошла Галюнька! Завис бы на мгновение с расчетом, что она тут же веревочку перестрижет...
Тут я слышу, что кто-то упорно звонит в дверь. Что за невезуха, и повеситься спокойно не дадут!
В квартиру вваливается веселая компашка. Все наперебой меня поздравляют, и я постепенно понимаю, с чем. С третьей годовщиной свадьбы, оказывается!
— А где Г алюнька?— вопят они уже застольными голосами и тычут мне какие-то гладиолусы.
Я набираю воздуха, чтобы выложить все, что я думаю про их распрекрасную Галюньку, но ничего не выкладываю.
— Бойцы! — восклицает Августина.
Это юмор. Когда в сорок пять никакой личной жизни, одно спасение — юмор — Бойцы!—восклицает Августина. — У меня жуткое подозрение, что нас не ждали!
— Экспромт даже лучше! — подает голос Тая, розовая и пышная, как пирожное с кремом.
Они уже выгружают из сумок длиннобойные бутылки. Я покорно иду на кухню за своим арбузом.
Из лоджии тянет дымком отечественного «Марлборо». Там покуривает Игорь Александрович, одетенький и гладенький, как референт. Впрочем, он и есть референт какого-то туза. С ним Вадик Ступишин. Ему уже полтинник, и плешь сияет, но есть такие, кого до гроба зовут Вадиками. Он директор плавательного бассейна. Туда мы ходим в сауну, чтобы оттянуло после вчерашнего.

рисунок Г. Огородникова
Collapse )
хмур

Тридцать лет тому назад

Кажется, в этом году сильно убавилось количество желающих ответить на вопрос «Почему народ не встал на защиту социалистического строя»?  Раньше сурово клеймили: «Нам стыдно признаваться и вспоминать, что СССР, самую великую страну планеты, мы ликвидировали самостоятельно», «широкие массы населения, для которых (в любом обществе) именно этот базовый уровень потребностей является определяющим, не встали на активную защиту разрушаемого социума, который их идеально удовлетворял», а сейчас вроде поутихли. Может, я, конечно, не там смотрю, но если и правда этот дискурс увял — это к лучшему, ибо вопрос не из умных.
Особенно удручает, когда задающиеся такими вопросами начинают плясать от «менталитета» и этим собственно и ограничиваются. «Психоложество» имеет свои резоны, «страна-фабрика» действительно затачивала простого советского человека» под определённые модели поведения (легче мобилизовать «по повестке», чем «поднять на борьбу»), но «менталитет» не должен заслонять другие, куда более значимые, явления.

Во-первых, если вспомнить, что писали и говорили тогдашние «правые» (в той терминологии, скажем, Егор Лигачёв — правый) задача была не в некоей «демонстрации верности социалистическому выбору» и не в том, что бы «высоко поднять знамя Ленина», а в наиболее полном сохранении того, что называлось в перестроечной прессе «административно-командной системой» т.е. «длинные» инфраструктуры, отраслевые министерства (типа демонизируемого в тогдашней печати «монструозного Министерства мелиорации и водного хозяйства СССР»), гигантские НПО (научно-производственные объединения) с буквально сотнями тысяч сотрудников, всеобщая и обязательная занятость, стандартизированный и довольно «толстый соцпакет» для каждый советского трудящегося и т.п.

Только это имело смысл спасать и защищать, хотя потому только это и было осязаемой реальностью (а не «коммунистическая сознательность», «знамя Ленина», «братство советских людей» и прочая лирика)

Отраслевое министерство в такой оптике оказывалось важнее «парткома» («важнее» не всегда «выше»).

Как иллюстрация: Примерно в 1990 году в газете «Советская Россия» появился большой материал созданный, как указывалось в тексте, по результатам исследований аналитических центров КП РСФСР, примерно так. Номера этого у меня на руках нет (хотя найти попытаюсь), но статья мне в память запала (хотя 30 лет минуло и доверять моей памяти у вас оснований нет, я и сам иногда в ней сомневаюсь). Тема была крайне интересная, что-то вроде «на какие группы делятся люди, непосредственно вовлечённые в перестроечные практики демократии-плюрализма-гласности и что с ними, когда придёт время "нормализации обстановки" и "возвращения к нормальной жизни"» (это не цитаты, но по смыслу было так). Групп там выделено чуть не десяток, я запомнил четыре.

Первая группа: высокопоставленные перестройщики. С ними (вероятно за каким-то исключением) вообще ничего «делать» не надо. Народ тёртый, за кресла держащийся, некоторые ещё при Сталине карьеру начинали, пережили не одну «революцию» и «контрреволюцию», поворчат и продолжат работу. К тому же, очень важно послать населению сигнал, что «нормализация» это не переворот, а именно что банальный «очередной этап в развитии». Никакие отсылки к сталинским чисткам верхушки не желательны, и потому что это дестабилизирует, и потому что целый ряд лет антисталинизм был официальной позицией Партии и у него теперь совсем другой статус, к нему нельзя относиться просто как к диссидентской ереси.

Вторая группа: Перестройщики невысокопоставленные. Редактора местных газет, инструктора райкомов, преподаватели вузов, что-то в этом роде. С большинством всё в порядке, для них Перестройка что-то вроде очередной официальной компанейщины. Внедряли «гласность», будут внедрять «экономию электроэнергии», допустим. Но многие всё же хватанули «воздух свободы», почувствовали возможность быть влиятельным лидером или авторитетным деятелем. Таких придётся наказывать, но не строго, «ломать карьеру», например.

Третья группа: комсомольские функционеры, особенно на излёте придельного для функционера возраста. Они и раньше-то были несколько обижены, далеко не всех брали дальше продвигаться. А теперь, почувствовали силу (центры НТТМ, «обналичка», производство товаров под маркой «Молодые — молодым» и т.п.) вовсе пойдут в разнос, настрой у них непримиримый, придётся «меры принимать».

Четвёртая группа: политические лидеры, сами создавшие и возглавляющие свои организации (причём не важно какого толка, хоть коммунистического). Такая практика совершенно не приемлема в советском обществе. Любая инициатива должна быть прежде всего подчинёна интересам сохранения целого, цена дестабилизации которого может быть неимоверно высока. Выступить с инициативой можно, но нужно пройти согласования (именно для достижения согласия и с интересами целого, для гармоничного встраивания инициативы в это целое), и решение о том, кто будет руководителем так же должны принимать вышестоящие инстанции, во имя сохранения порядка. Те кто этого не понимает уже демонстрируют некую нутряную чуждость «всему советскому» и показывают своё безразличие к интересам общества и блага всех его членов. А почувствовав на вкус что значит самостоятельное лидерство и никем неделигированная власть, вообще превращаются в подобие тигров, попробовавших человеческой крови, примирятся они не захотят.

Изложение, сами понимаете, примерное.

Личное: Когда я читал эту статью я был молод, имел о себе самые фантастические представления и желал «создавать миры»: скажем, основать субкультуру, или общественное движение, или литературное направление, или всё сразу. В общем, читал я этот абзац «с холодной яростью в глазах» (ну, так мне тогда нравилось описывать то, что я чувствовал). Хотя текст в целом вызвал скорее интерес, особенно «аналитические центры КП РСФСР» заинтриговали; что это за think tank'и такие? как это выглядит? малые исследовательские группы? или что-то большее? или просто несколько аналитиков? у них есть какие-то особые знания об обществе и человеке? какие? откуда? Интересно было.

Вернёмся к перечислению социальных групп, «заражённых плюрализмом». Понимаете, что это значит?

Не нужна потенциальному «ядру сопротивления капитализму» была «кровавая контрреволюция». Принципиально важно было «восстановить управляемость», «наладить ритмичность поставок», а для этого представлялось необходимым (и в той точке во времени это было в целом объяснимым) дать «трудящимся» сигнал, что ничего собственно экстраординарного не произошло, масштаб событий примерно соразмерен с «волюнтаризмом» Хрущёва и его торопливым и кратким разоблачением. «Значит, все, как всегда, и все по местам» (БГ). А раз так, устраивать «кровавую баню», «партизанскую войну» и прочее в этом духе категорически нельзя, нужно было внятно объяснить, что «дирекция» остаётся «дирекцией», а «сотрудники» — «сотрудниками»

Даже если бы потребовались глубокие перемены, «чистки» и прочее в этом роде, их (в этой оптике) всё равно надлежало декорировать под просто «формулировку очередных задач», даже без упора на «обличения».

С трибуны очередного съезда «коллективный Егор Яковлев должен был даже не покаяться, а объявить о том что Перестройка-Ускорение свою задачу выполнили, а теперь новый период и новые приоритеты, немного осудить перегибы, конечно, и — «за работу, товарищи».

Это было одним из ключевой моментов планов «контрреволюционеров», которые к тому же имели неосторожность (имели неосторожность? не знаю, может быть «хитрый план») его обнародовать.

И о народе: вопрос почему народ не сделал то или другое это вопрос либо невежды (смягчим – человека не имевшего возможность обдумать предмет) или пропагандиста невысокого пошиба. Народ понятие какое угодно — социологическое, этнографическое, культурное, но «действовать» он не может. Действуют организованные структуры, они могут быть «народными» по самоназвания, по составу, по имиджу, но это должны быть именно структуры с органами управления, с рядовыми членами, готовыми признавать их власть (неимоверно важный в наших условиях момент, у нас многие мелкие общественные инициативы гаснут как окурок под плевком от фразы «а что это ты тут раскомандовался? ты мне приказывать что ли будешь?»), с системами связи и снабжения и т.д.

Перечтите еще раз абзац про четвёртую группу. Кем должен быть командир отряда восставшего народа в таком случае? Кто он? Какими методами он преодолевает шизофреничность своего положения?

А главное, вы понимаете что этот СССР заводов, инфраструктурных проектов, «головных предприятий» и т.п. в принципе вооруженной борьбой не защищаем, но лишь разрушаем?

А вот СССР длинных инфраструктур, заводов и даже массовой занятости народ, как смог, действительно защитил – когда годами без зарплаты ходил на свои рабочие места. Парадоксальным образом настоящий мятеж был там, где все видели лишь покорность. И, кстати, к концу девяностых «антинародный режим» это начал осознавать и задумался о подавлении этой «Вандеи». Но это совсем другая история...

Ниже несколько фотографий, сделанных моим младшим братом, кажется 21 августа 1991-го года. Художественной ценности они не представляют, зато хорошо показывают один значимый момент: солдаты смешались с толпой зевак (которая, при определённом стечении обстоятельств, могла обратиться в толпу протестующих) и уже не могли действовать и по психологическим и по техническим причинам: ни строй сомкнуть, ни автомат вскинуть в такой среде не получится. Впрочем, об этом писали в первые же дни после «революции». И да — изнутри ситуации эти БТРы в Москве воспринимались как оскорбление (по крайней мере в той точке социального пространства, которую я наблюдал), «из песни слова не выкинешь».








декаданс

ЗОЖ-1984

Продолжаю тему.

Вот один из рассказов из журнала «Крокодил», которые запомнились и даже как-то «повлияли». Из этого текста я узнал о существовании субкультур (в окружающей меня действительности их не наблюдалось) и обрёл некоторое представление о них (в чём-то довольно превратное).


Журнал «Крокодил», 1984, № 15, стр. 6

Леонид Зорин



ШЛАКИ

Нелицеприятный разговор происходил в квартире Тургана. Впрочем, Чалкину нечего было сказать. Лишь изредка он подавал реплики, да и те скорей для порядка.

—  А ведь Чалкин необыкновенно похорошел, — с недоброй интонацией сказала Гусева.

— Дальше некуда,— усмехнулся Турган. — Кругл, пухл, гладок, ухожен. И эти розовые щечки... Ты хоть смотришься в зеркало?

Чалкин ничего не ответил.

— А не мешало бы посмотреть, — не без жесткости заметил Турган. — И увидеть свое лицо. Впрочем, это уже не лицо. Это лик. Знаешь, что он напоминает? Громадное блюдо с печеным картофелем. Или теплый румяный каравай, только что вынутый из печи. От тебя, братец, пахнет чем-то рубенсовским, чем-то фламандским. Голландским сыром.

Чалкин подавленно молчал.

— И тело твое наверняка такое же. Мягкое, как перина, в аппетитных складках. Я прямо вижу твой пышный живот цвета свежайшей ветчины. Как ты допер до жизни такой? С ума ты сошел? Отвечай, тебя спрашивают.

Гусева фыркнула.

— Я раньше бегал, но теперь вывихнул ногу, — промолвил Чалкин, тихо мерцая ясными ангельскими очами.

Турган не принял его объяснений.

— А почему ты не ходишь дома босой? — Он почесал крупной темной пяткой соседнюю лодыжку.— Я же сказал тебе, чтобы ты ходил босиком.

— Галя говорит: неэстетично, — прошептал Чалкин.

— Какой вздор! — воскликнул Турган и вновь почесал пяткой лодыжку. — Какой пошлый вздор! Живая плоть, если только она принадлежит не вырожденцу, совершенна! Слышишь ты, каплун? Со-вер-шен-на! Вот и Гусева ходит босиком.

— То Гусева, — кротко вздохнул Чалкин.

Гусева улыбнулась и не без удовольствия оглядела свою босую ножку.

— Довольно, — сказал Турган, — не хочу тебя слушать. Ты поставил крест на собственной жизни. И дело в конце концов не в том, что ты перестал по утрам бегать, не в том, что ступаешь по земле, отгородившись от нее подметками, это последние мазки в общей неприглядной картине. Пойми, я не о талии твоей пекусь, кому она нужна, твоя талия? Талия — следствие, а не цель. Я пытаюсь вбить в твою глупую голову главные истины бытия, но у тебя в одно ухо влетает, а из другого... Э, да что говорить! Ты ведь можешь только хлопать ресницами, словно обиженный херувим. Ты абсолютно невосприимчив. Кстати, Гусева давно так считает.

Это значило, что и толковать не о чем. О Гусевой Турган был высокого мнения и, хотя она была его женой, звал ее только по фамилии. То была прехорошенькая дамочка с ахматовской челкой. Она изредка печаталась в ведомственной газете и со вкусом жаловалась на трудную журналистскую жизнь.

— Дело отнюдь не в твоей фигуре,— повторил Турган,— не в твоих божественных линиях. Дело в том, что ты отравлен шлаками. Но тебе, как видно, этого мало. Ты, как одержимый, изводишь себя. Ну что же, вольному воля. Гибни.

— С чего ты взял, что я хочу себя извести?! — закричал Чалкин.— Я хочу жить!

От негодования Турган вскочил с кресла.

— Это ты хочешь жить, самоубийца?! Да знаешь ли ты, что такое шлаки? Ты думаешь, это шутки—шлаки? Они в тебе-скапливаются ежеминутно. Оседают вязкой губительной массой, разрушают все твои составные части, выводят их из строя, приводят в негодность, проникают в печень, в почки, в желудок, в каждую из твоих кишок. Если б ты мог в себя заглянуть, ты не увидел бы целого места, вообще бы ничего не увидел, только шлаки! Одни лишь шлаки! Зловонную ядовитую гору, которая насела на твои органы и превращает их в труху!

Глаза Тургана пылали, голос звенел.

— Что же мне делать? — крикнул Чалкин.

— Выводить шлаки, — отрубил Турган. — Любой ценой выводить шлаки. Только так к тебе придет обновление.

— Научи меня,— задыхаясь, проговорил Чалкин,— я готов на все.

— Не знаю, не поздно ли,— Турган озабоченно покачал головой, — но попробую. Для начала возьмем уксусную простыню.

***


Чалкин долго учил свою Галю, как проделать необычную процедуру. Галя смотрела на него остановившимся взглядом и переспрашивала каждую фразу. Чалкин нервничал, но был терпелив.

— Говорю тебе, эти два литра водки, простоявшие день в холодильнике, ты смешиваешь с уксусной эссенцией. Последней возьмешь пятьдесят граммов. Что ты смотришь на меня, будто хоронить собралась? Осторожнее... перельешь... Теперь погружаешь в таз простыню, вот так... не спеши, дай пропитаться. Очень хорошо. Теперь все.

— Гошенька, — вымолвила Галя чуть слышно, — ты твердо решился?

— Да, — сказал Чалкин. — И не плачь, пожалуйста. Не решился бы я — тут уж точно тебе пришлось бы плакать... Не знаешь ты, что такое шлаки. Положи на диван клеенку. Вот так. Теперь принеси одеяла и шубы. Мою и твою.

Он остался в плавках, зажмурился и, стуча зубами, лег на мокрую простыню.

— Завор-р-рачивай, — произнес он с усилием, — завор-рач-чивай... Поживей!

Галя плотно его запеленала, и от Чайкина осталась одна голова с закатившимися глазами. Упакованный в ледяную ткань, он не мог даже шелохнуться. Галя накрыла его одеялами, завалила шубами. Чалкин дрожал.

— И сколько ж ты будешь так лежать? — спросила она, заломив руки.
— Четыре часа... — выдохнул Чалкин, — за-се-кай. Почеши мне нос.

Collapse )
жест

«Обратиться к вам, дорогая редакция, меня заставило...»

Занимаюсь странным делом — сижу и читаю журнал «Крокодил», номер за номером, начиная с 1982-го года (скачал отсюда). Пока прочёл 20 номеров, останавливаться не собираюсь (хотя, при моей лени, могу и отложить на некоторое время, а получится, что навсегда). Картинки оттуда вы все видели, а тексты, тексты это другое...

А началось это с того, что мне захотелось найти несколько, четыре или пять, рассказов (фельетонов, статей), которые я читал в детстве и которые запомнились чем-то особенным или по-особенному запомнились, и даже (увы?) «повлияли». Я читал этот журнал лет с 9-ти, странное чтение для ребёнка, но меня в этом смысле не ограничивали, а я почему-то тянулся к этим сероватым страничкам.

Как-то встретил у одного (юного?) блогера фразу, что-то вроде «советские сервис и легпром был настолько плохи, что сведения об этом просачивались даже в несвободную советскую прессу». Ну, ещё бы: советские газеты были полны исключительно победными реляциями, «это все знают». А раз так, то и про обслуживание и про пошив одежды и про прочие подобные вещи писали только хорошее, как же ещё? К тому же, витрины магазинов и служб быта — это же витрины «советского строя», да что там — его лицо, и, разумеется, в изложении советской печати они должны были сиять, это же логично.

В действительности, «режим» совершенно отказывался считать витрину магазина своим лицом (что можно даже поставить ему в вину, почему нет?)

Торговля, ЖКХ, обслуживание населения, предприятия по пошиву одежды и обуви прочее в этом роде — и постоянно подвергались в печати как абстрактной так и адресной критике. Тут допускался настоящий «язык ненависти». По мне — так с некоторым перебором (найду пару примеров). Критика такого рода была делом рутинным и даже за сатиру профессиональными газетчиками не считалась. Претендующие на «острое перо» тяготились уделом обличать «сапожников и водопроводчиков» и претендовали на что-то посерьёзнее. В скобках замечу: дежурные материалы про ударный труд и перевыполнение плана в легпроме и прочих таких отраслях, разумеется, тоже присутствовали, но что забавно и они часто не обходились без (деликатного) упоминания производственного брака и низкой квалификации работников.

Тут нужно понять (даже прочувствовать, кто не застал): советская печать публиковала разного рода критические материалы не в силу своей «свободности», а в силу своего функционала. Советская газета — это (в числе прочего) контрольно-надзорный орган (очень своеобразный и с ограниченной компетентностью), например, обеспечивающий (опять же, в числе прочего и до известной степени) обратную связь между производителем и потребителем, а штатный корреспондент — всегда для кого-то ревизор.

Применительно к любому советскому СМИ (а, вероятно, и к конкретному журналисту) можно определить уровень и область того, что ему было «подсудно». Вот скажем, «Крокодил»: понятно, что для условной «службы быта» и «обувной фабрики» штатный сотрудник журнала — это ревизор с большой буквы «Ры». Это вообще профиль данного издания – обеспечение населения. Но «Крокодилу» ещё «подсудны» (особенно в рамках разнообразных компаний типа «экономии электроэнергии» или «борьбы с бесхозяйственностью») организации районного и областного подчинения, предприятия жилищного строительства (очень много материалов про некачественное и несвоевременно сданное жильё), исполкомы до республиканских включительно. Есть фельетоны про работу отраслевых министерств (особенно на уровне главков, отделов и т.п.). Есть критика «сложивших порочных практик»: длинная серия статей «Хождение по тукам» про то, как неправильно работают в советском сельском хозяйстве с минеральными удобрениями (тема скучная, статьи занудные, но украшены не слишком уместными игривыми оборотами), несколько занятных статей про практику пересматривания задним числом плановых обязательств предприятий в сторону уменьшения, причём в разы, пока результаты не станут удовлетворительными и прочее.

Повторюсь: контрольно-надзорный орган. То есть в газету можно было пожаловаться, это отчасти даже приветствовалось.

С точки зрения простых жалобщиков эта возможность «обратиться в редакцию» имела значительный резон: обычному человеку часто было затруднительно разобраться в том, что чему приходится «головной организацией», кто кому начальник, кто кому контролирующая инстанция и по какому адресу писать. Адрес издания же — вот он, на последней странице, «а уж там разберутся».

Вот эта-та обратная связь меня и заинтересовала. Было в этом журнале два типа материалов такого рода. Первый тип: кто-то пишет в редакцию, она «молча» работает с темой, списывается с соответствующими структурами и потом делится результатами «расследования». Обычно шло под рубрикой «Вот такие пироги». Второй тип — сначала идёт фельетон, потом начальство подвергшегося критике учреждения или лица отчитывается перед уважаемым журналом о том, кто и как наказан, как идёт исправление ситуации и т.д. Это называлось «Крокодил помог» (в других изданиях использовались формулировки типа «Газета выступила — что сделано», а если не сделано, то рубрика называлась часто «А воз и ныне там», смайл)

Ниже две маленькие истории про злоупотребления полномочиями. И если сюжет с ковролюбками довольно прост, хотя и с яркой деталью (партбилет ваш заберите, а ковры мне оставьте!), то история про крепкого хозяйственника Панкратова даёт богатую пищу для размышлений и сравнений (но об этом в другой раз).


журнал «Крокодил», 1982, №17, стр. 10

НУ КАК НЕ ПОРАДЕТЬ?

Начальник Безенчукской ПМК № 70 треста «Куйбышевканалводстрой» В.Панкратов — человек широкой души. Правда, широта эта несколько специфична. Если нужно оказать помощь вышестоящим товарищам, родственникам или друзьям, В. Панкратов готов хоть из кожи лезть вон...

Например, когда потребовалось отремонтировать вне плана и без договора трестовские автомашины,

В. Панкратов уломал Волжское райобъединение по производственно-техническому обеспечению сельского хозяйства взяться за это неотложное дело. В благодарность за услуги из ПМК в райобъединение покатили бульдозеры, скреперы, автокраны, снятые с экстренных участков. Более того, В. Панкратов, не скупясь, даже преподнес в дар объединению бульдозер.

Опять же, ну как не порадеть родному человечку? И зятю В. Панкратова рабочие колонны торопливо строят гараж за казенный счет. Кстати, другое казенное и дорогостоящее стойло для автомобиля было продано дружескому лицу за бесценок.

Ну, а когда доходит дело до расчетов с нижестоящими, В. Панкратову ничего не стоит оставить их на бобах. Оттолкнув в сторону общественные организации, он лично решал, кому дать премию (за послушание), а кому не дать (за непокорство).

Обо всем этом нам написали рабочие ПМК. Письмо было послано для проверки в Куйбышевский областной комитет народного контроля. И вот, как сообщил нам председатель комитета В. Татаринов, за это радение вышестоящим, родственным и дружеским лицам В. Панкратов освобожден от занимаемой должности. Бюро Безенчукского РК КПСС объявило ему строгий выговор с занесением в учетную карточку.



Collapse )
normal

Вопрос о революции

Вопрос о революции должен оставаться открытым
Возможна ли революция в современном мире и чем опасно появление «общества контроля»
Борис Капустин, известный политический философ, считает, что важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграл неолиберализм


Когда-то левые интеллектуалы желали революции сильнее, чем приговоренный к смерти — спасения. Их наследники в своих политических действиях выказывают неслыханную робость и тщательно взвешенную осторожность. Интернационалы превратились в маргинальные секты, митинги — в безобидные исторические реконструкции, а предел радикального действия свелся к лозунгу из какой-нибудь революционной старины, спешно нанесенному на заржавевший забор. Нонсенс: революцию погребли не умеренные консерваторы, глобалисты или сторонники традиционной семьи, а сами же левые.
Этот тотальный отказ даже думать о революции особенно сильно заметен в сегодняшней России — стране, которая еще недавно Пасху заменила Красным Октябрем. Которая, как свидетельствовал великий миф, грезила мировой свободой, спускаясь в шахты, включая станки или раскулачивая "остаточную сволочь"
Как и почему этот глобальный отказ от революции стал возможен на фоне вновь растущего неравенства, повсеместной «оптимизации» и безмерного могущества транснациональных корпораций? Об этом «Эксперт» поговорил с Борисом Капустиным, профессором Йельского университета, известным политическим философом, автором недавно вышедшей книги «Рассуждения о “конце революции”».

— Борис Гурьевич, само название вашей книги «Рассуждения о “конце революции”», где вы критически разбираете тезисы левых мыслителей, считающих революцию в современном мире невозможной, кажется парадоксальным на фоне той протестной активности, которую мы наблюдали хотя бы в прошлом году. Гонконг, Венесуэла, Москва, Ирак, Иран, Париж, Боливия — для вас эта волна протестов не имеет никакого отношения к понятию «революция»?

— Я не считаю все описанные вами события революциями. Ни одно из них не произвело фундаментальных перемен в жизни, не дало смены политико-экономических парадигм развития.
— То есть только радикальность общественных преобразований есть главный маркер «настоящей» революции?

Collapse )

— Мне не кажется, что и этот, как вы сказали, маркер является главным и самоочевидным показателем «настоящей» революции. И отнюдь не потому, что этот показатель несущественен. Проблема в другом.
Начнем с того, что не так легко понять, что именно является «радикальным». Историк Франсуа Фюре заметил о Великой французской революции, которую многие считают образцом радикальности: ничто так сильно не напоминает Францию времен Людовика Шестнадцатого, то есть кануна революции, как Франция времен Луи-Филиппа, — и это спустя более полувека после революции.
Конечно, многое произошло за это время. Но насколько реально изменились базисные структуры общества и насколько изменилась жизнь простого труженика, особенно где-нибудь в глубинке Бретани? Казнь короля не могла не потрясти существование элит. Но бретонскому крестьянину какой с этого прок и как это повлияло на его повседневную жизнь?
Кроме того, действительная радикальность революции обнаруживается только задним числом, когда прорастают брошенные ею в почву общественной жизни семена. Причем нередко сами эти семена попадают туда случайно — непреднамеренно для «героев революции».

— В таком случае с помощью каких критериев мы могли бы распознать в том или ином событии его уникальный «революционный почерк»?

— Во-первых, если появляется то, что Владимир Ленин называл «двоевластием» (а то и «многовластием»), — когда существуют несколько противоборствующих центров власти, оперирующих на уровне общества как целого.
Второй критерий — невозможность разрешения конфликта между ними путем обращения к высшему арбитру, будь то сакральный авторитет либо светский. Соответственно, каждый из конкурирующих центров власти выступает воплощением «высшего разума», по отношению к которому противник есть воплощение «неразумия». Это и делает революционную борьбу столь трагичной и бескомпромиссной.
Наконец, в качестве конкурирующих центров власти выступают уже не верхушечные клики, а сложносоставные, но обязательно включающие в себя некую массовую базу «субъекты революции». Присущая их действиям спонтанность, как и формы их организации, постоянно меняются в ходе революции, и ее конец есть конец существования делавших ее «субъектов революции».
Правда, борьба верхушечных клик может запустить так называемую революцию сверху. Она способна вылиться в серьезную перестройку общественных структур. Но она не может оставить того следа в истории, который оставляют революции снизу. Только они приводят к сдвигам в той опорной конструкции нашего миропонимания, которая образуется понятиями справедливости, свободы, равенства, человеческого достоинства.

Массы никогда не хотят революции
— Некоторые эксперты отмечают, что современное общество в принципе не способно на революцию. Что оно если и протестует, то апеллирует к власти, но никогда не призывает снести всю ее до основания.

— Эксперты, с которыми общался я, говорят примерно о том же, что и ваши. Но зададимся вопросом: не является ли «снос власти до основания» элементом революционной пропаганды, а не действительности революций — даже самых радикальных? Ведь в истории вообще ничего не разрушается «до основания» и ничего не строится с нуля. Подобные идеологемы не более чем продукт наивного рационализма начала Нового времени.
Тогда даже выдающиеся философы, уровня Джона Локка, верили в то, что сознание человека — пока над ним не потрудится образование — есть чистая доска, где можно написать или стереть все, что угодно. Однако уже полтора с лишним века назад Алексис де Токвиль в книге «Старый порядок и революция» сделал тонкое методологическое замечание. В революции, писал он, момент преемственности со «старым режимом» не менее важен, чем момент слома и разрыва.

— Тем не менее сам акт апелляции к власти очевидно исключается из революции как таковой.

— Народ всегда, когда ему трудно, апеллирует к власти, в том числе непосредственно накануне революционных взрывов. Он апеллирует к власти тогда, когда в привычной рутине жизни, сколь угодно тяжелой, но привычной, возникают сбои, разрывы, заставляющие людей — обычно к их ужасу — действовать нестандартно. Они и не хотят новизны, не стремятся к ней и даже представить ее себе не могут. Они обращаются к власти как бы с просьбой: «Пожалуйста, залатайте дыры в нашем габитусе, мы хотим жить по-старому, но у нас это сейчас не получается».
Во Франции накануне Великой революции все три сословия пишут cahiers de doléance (наказы. — «Эксперт»), обращаясь к центральной власти с очень скромными, в массе своей совсем не революционными просьбами-пожеланиями. Отцы-основатели США, тот же Бенджамин Франклин, суетятся в Лондоне, доказывая верность североамериканских колоний Короне, но просят о кое-каких послаблениях — в сфере налогообложения, таможенного контроля и тому подобное.
В революцию же народ срывается, когда неуклюжесть, тупоумие, гордыня или коррупция верховных властителей оставляют его мольбы безответными, когда его заставляют — против его воли — экспериментировать с поиском новых форм жизни в ситуации, уже ставшей раскоординированной или, во всяком случае, непривычной. Когда на основе привычек, являющихся, как мы знаем, нашей второй натурой, выжить уже нельзя.

— Что может раскоординировать привычную ситуацию до такой степени, что народ ринется в революцию?

— Все, что угодно: неудачная военная авантюра, финансовое банкротство власти, особо мерзкие и разрушительные склоки между фракциями элиты, демографический кризис… Это не то, что предопределено какими-то мифическими «законами истории». Это то, что случается, и еще не факт, что такие случаи будут транслированы в революционное политическое действие. Как говорил Ленин, режим может гнить очень долго, если его не подтолкнуть.
Однако некое обобщение мы все же можем себе позволить. Массы, в отличие от некоторых групп «критических интеллектуалов», никогда не хотят революции, не стремятся к ней, но порой им не удается ее избежать. И если такое вообще может быть описано в нравственных категориях, то вина за такой срыв народа в революцию полностью ложится на предреволюционную власть.
Грезящие революцией интеллектуалы, со всеми их «заговорами», партиями, газетами «Искра», «революционными очагами» и всем остальным, будут оставаться политическими импотентами, если не клоунами, до тех пор, пока массы не сорвутся в революцию. Тогда-то пробьет час «критических интеллектуалов», и от них кое-что будет зависеть.

Революция как моветон
— Как вам кажется, есть ли в современном мире, глобально-капиталистическом, цифровом, технотронном, какие-то «объективные гарантии», что срыва в революцию быть уже не может?

— Я не верю, что в истории вообще имеются «объективные гарантии». Если бы они были, то это была бы не история, а естественный, природный процесс. Если же в истории нет «объективных гарантий», значит, и революция не может быть из нее исключена.
Такое заключение не следствие недостаточности знаний, а то, что обусловлено онтологией исторического процесса, которую мы как раз знаем достаточно, чтобы понять: считать революцию в принципе невозможной нельзя.

— Тогда чем обусловлено столь упорное отстаивание современными левыми мыслителями тезиса о «конце революции»?

— Во-первых, революцию отрицают не все западные левые, хотя это весьма распространенная позиция.
Во-вторых, ответ на ваш вопрос лучше начать с рассмотрения отхода от революции после Первой мировой войны и российского Октября тех сил, которые изначально были ее «апостолами». Конечно, огромную роль в этом сыграло разочарование в революционных опытах двадцатого века. В первую очередь в советском опыте. Однако замечу, что отход от революции западных марксистов, скажем первого поколения Франкфуртской школы, начался до разоблачения ужасов сталинизма. Он начался тогда, когда стало ясно, что чаемые интеллектуалами в двадцатые годы минувшего века революции на Западе так и не произошли. Предначертанное будущее, не материализовавшись в настоящем, навсегда ушло в прошлое. Это потребовало очень серьезного переосмысления того, что считалось основами марксизма. И политэкономия Маркса вместе с революцией как ее смысловым стержнем и raison d’être (разумное основание существования. — «Эксперт») стала первой жертвой этой рефлексии.
Другим важным фактором отхода от революции стало окостенение западных «старых левых», фактическое принятие ими буржуазного статус-кво и утрата «революционного духа».

— Но как же явление «новых левых», апогей которого, во всяком случае во Франции, пришелся на 1968 год?

— Как ни странно, это тоже способствовало отходу от революции. Шестьдесят восьмой год, говоря словами Жака Лакана, показал невозможность окончательного устранения Господина — прорыва к эгалитарному, «бесклассовому» обществу без каких-либо элементов угнетения и эксплуатации. Он выявил невозможность «последней и окончательной» революции.
Из этого разочаровывающего открытия многие вчерашние маоисты и троцкисты сделали вывод, что устранение Господина и нежелательно, поскольку неизбежно ведет к «варварству». И стали воинственно-антиреволюционными «новыми философами». При этом осталось непонятным, почему не стóит революционно выкинуть определенные группы особо гнусных господ, мешающих жить народу, даже если от Господина вообще избавиться невозможно.
Наконец, важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграла неоконсервативная, или неолиберальная, революция. С конца 1970-х годов она покатилась по миру, почти играючи (за некоторыми исключениями) сметая все левые барьеры на своем пути. К концу 1980-х — началу 1990-х годов неолиберальная революция создала ситуацию, в самом деле ознаменовавшую «конец истории».
Но то, что подобные «концы истории» могут быть только временными, что они лишь те паузы, в которых из-за подавления альтернатив (вспомним There is no alternative госпожи Тэтчер и «Вашингтонского консенсуса» МВФ) история скукоживается в однолинейную эволюцию, ускользнуло от многих левых.
Они поверили, будто в сложившейся как бы «навсегда» бесперспективной ситуации им остается только стоическое сопротивление — без надежды на успех, но с некоторым нарциссическим удовлетворением от чувства «исполнения долга», «верности своим принципам», «солидарности» с сирыми.
Так сформировалась новая левая идеология «сопротивления», которая выступила антитезой и заменой революции.

— И это привело к такому нивелированию левой повестки сегодня, что и сам их взгляд на социальное и политическое кажется едва ли не шизофреническим?

— Левая повестка стало «плоской» потому, что она сместилась в плоскость политики мультикультурализма и «признания идентичности», которая прекрасно вписывается в логику новейшего «флексибильного» капитализма, капитализма уже не жесткого «дисциплинарного общества» Мишеля Фуко, а того, которое Жиль Делёз назвал «обществом контроля».
В нем вроде бы все позволено, но под таким тотальным контролем, что оруэлловский «1984» кажется детской страшилкой. Не позволено «всего лишь» то, что ставит или может ставить палки в колеса Джаггернауту накопления финансового капитала.
Однако когда левые поставили себя в качестве защитников прав меньшинств, они обрекли себя на беззубую, нивелированную политику, поскольку она уже никак не могла быть политикой трудящегося большинства. Их шизофрения как раз и возникает от того, что сами же они дают глубокий, подчас образцовый анализ новейшего капитализма, объясняющий, как они оказались в ловушке «политики идентичности». Но из этого нет практических выводов.

— Но нельзя ли сказать, что, быть может, проблема и в том, что ушло общество крупных социальных классов? Например, появился тот же самый прекариат.

— Прекариат считается достаточно четко социологически очерченной стратой, в этом плане ничем не уступающей старому пролетариату. А он, как мы знаем, распадался на разные группы — даже с разной политической ориентацией. Гай Стэндинг, главный творец концепции прекариата, считает, что именно с появлением этой группы в современном западном обществе возникает возможность реальной революции. Но важнее другое.
Наследием метафизического мышления является представление о том, будто революцию вершат некоторые общественные образования, уже существующие в готовом виде до революции, будто деятель предшествует деятельности. Конечно, Иван, Петр и Федор, образующие коллективного деятеля революции, существовали как лица, чем-то занимавшиеся, и до революции. Но новое для себя качество ревоюционного деятеля они не могли получить до нее. Только деятельность делает деятеля, революция — свои силы. Эти силы всегда суть синтез и «трансцендентирование» разнообразных групп, существовавших до революции.
Попробуйте свести санкюлотов — эту ударную силу Французской революции — к политэкономическим группам «старого общества». А патриотов Американской революции — к каким-то классам колониального общества, причем так, чтобы патриоты отличались от лоялистов (почти трети населения колоний), сражавшихся на стороне Короны и происходивших из тех же общественных классов. Ничего толком у вас не получится.

Постоянное течение новизны
— За счет чего, в таком случае, правые сумели отобрать у левых «революционную» повестку? И могут ли они теперь стать проводниками революционного?

— Правые ничего не отбирали у левых. Им просто удалось дискредитировать эту повестку настолько, что левые сами открестились от нее. А правые занялись настоящей, радикальной политикой под флагом неолиберальной революции. Сделали они это совершенно сознательно. Как сказал Рейган, прощаясь с персоналом своей администрации в конце второго президентского срока, «все мы были революционерами, и эта революция была успешной».
Полезно, хотя это и горько, сравнить данное высказывание с жалкой аполитичной болтовней в СССР периода перестройки об «общечеловеческих ценностях» и «новом мышлении для нашей страны и всего мира», глумившейся над революцией как якобы апофеозом устаревшей марксистской догмы.
К началу неолиберальной революции в западных обществах накопилось немало серьезных проблем: жестокая стагфляция 1970-х, нарастающая склеротичность «государства благоденствия», массовый протестный активизм в условиях глубокой дискредитации власти. Проблемы были очевидны, их следовало так или иначе решать.
Левые с революцией 1968 года решить их не смогли, а других действенных предложений у них не было. Тогда-то, в условиях уже начавшегося заката «новых левых» и обычного конформизма «старых левых», за дело взялись «новые правые».

— Вы сейчас сказали о «неолиберальной революции», и выходит, что 1991 год в России в таком случае тоже был «революционным». Но возможно ли подвести ее под те критерии, которые вы привели в самом начале нашего разговора и по которым можно распознать революцию?

— С определенными уточнениями — да. Если мы согласимся, что кровопролитие отнюдь не является непременным атрибутом революции. В каждом случае мы найдем столкновение центров власти и затем победу одного из них, предельный идеологический конфликт, массовую мобилизацию с обеих противостоящих сторон. Все это вы найдете не только в умирающем СССР или в «новой России» в октябре 1993 года уже с реальным кровопролитием, но и, скажем, в Англии в форме эпического противостояния 1984–1985 годов между кабинетом Тэтчер и коалицией, сложившейся вокруг Национального профсоюза горняков, когда на карту с обеих сторон было поставлено буквально все.
Только полный разгром политически дееспособных левых открывал неолиберализму путь в жизнь, будь то в постсоветской России или в тэтчеровской Англии. Однако мы испытываем смущение от сочетания «революции» и «неолиберализма». Почему? Потому что традиция, начатая Французской революцией, приучила нас ассоциировать революцию с актом или хотя бы интенцией освобождения и, соответственно, с тем, что исходит слева.
Неолиберализм явно исходит справа и несет не освобождение, а новые формы господства и невиданное дотоле, начиная с трагического 1929 года, классовое неравенство. Но это далеко не первая революция справа. До этого были фашистские и нацистские революции. Не считать их революциями потому, что они подавляли, а не продвигали свободу, неверно. Однако специфика революцией справа состоит в том, что они суть антиреволюции, то есть реакции на уже свершившиеся или могущие произойти «левые революции». Антиреволюции делают последние невозможными или стирают их следы.

— В своей книге вы отмечаете, что подлинной «перманентной революцией» является капитализм. Что вы под этим подразумеваете?

— Это открытие принадлежит Марксу и Энгельсу, которые еще в «Манифесте Коммунистической партии» писали, что капитализм не может существовать, «не революционизируя… производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений».
Обратите внимание: речь идет не о каких-то технологиях, принципах менеджмента, организации фирм, стратегиях маркетинга, а о самом базисном — о производственных отношениях как основании всей совокупности общественных отношений, которая и революционизируется капитализмом.
Капитализм — это первая формация в истории человечества, не имеющая институциональных, нормативных, духовных или иных оснований, подрыв которых сделал бы его существование невозможным. Это означает, что развитие капитализма не имеет какого-либо «потолка», уперевшись в который он перестанет двигаться дальше. Он не может достичь и тем более сохранять состояние равновесия или совершенства, прийти к тому, что Джон Стюарт Милль называл «статическим состоянием».

— Получается, капитализм — это такое явление, которое нельзя определить, отвечая на вопрос «что это?».

— Именно так. Потому что ничто устойчивое, никакой институт, процедура, норма, включая предпринимательство, «свободный рынок» и частную собственность, не являются неизменными атрибутами, или основаниями, капитализма. К капитализму приложим только вопрос «как это?», то есть как накапливается капитал.
Все условия этого процесса являются исторически преходящими. Новейший капитализм показывает, что даже сам производительный труд может оказаться таким преходящим условием при воспарении капитала в эмпиреи финансовых спекуляций, обретающих независимость от того, что когда-то называлось «реальной экономикой».
Что при этом будет с миллиардами избыточных, более того, становящихся обузой человеческих существ, остается пока загадкой. Но уже сейчас ясно, что в отличие от довольно мирного и производительного старого капитализма новейший спекулятивный капитализм превратил безудержный милитаризм и чудовищные средства уничтожения в необходимые предметы своего повседневного обихода.
Политическая революция, о которой мы рассуждали до сих пор, есть противоположность «перманентной революции» капитализма. Первая — при всех присущих ей моментах преемственности — есть все же разрыв с тем, что было. Капиталистическая «перманентная революция» не знает таких разрывов. Она знает только постоянное течение новизны, подобное бесконечному течению моды, в котором смена одного модного стиля другим и есть условие неизменности существования самого явления моды. Революционным разрывом в таком течении моды мог бы быть только отказ «быть модным» вовсе.

— Вы сказали, что у капитализма как «перманентной революции» не может быть «потолка». Означает ли это, что капитализм, раз возникнув, останется теперь навсегда?

— Конечно нет. У накопления капитала нет потолка, но есть берега того русла, по которому оно течет в данной исторической ситуации.
Эти берега отделяют тот социальный материал, который освоен капиталом и выступает в качестве фактора его накопления в данной исторической ситуации, от того социального материала, который не освоен капиталом и может даже мешать его накоплению или, напротив, может быть полезен, только сохраняя свою некапиталистическую форму. Форму, в которой рабочая сила не превращается в товар, за которую работник не получает «законное» вознаграждаение и в которой, к примеру, подневольный труд эксплуатируется на периферии мирового капиталистического хозяйства.
Но в истории случалось, когда такие берега «нормального» русла накопления капитала размывались. Иногда это происходило из-за его же собственных кризисов: Великая депрессия или Великая рецессия 2008 года. Размывались они и от «землетрясений» мировых войн. И наступали великие пароксизмы накопления капитала.
Они нарушают нормальный ход жизни как в зоне непосредственного накопления капитала, так и за ее пределами. И тогда возникает ситуация, в которой может произойти революция против капитала, хотя, подчеркну, это ничем не предопределено. Но то будет революция, ведущая в сторону от капитала и, возможно, полагающая начало новой ветви исторического развития.

Революционеры всегда готовят уже прошедшие революции
— Для вас лично вопрос о возможности революции все еще остается открытым? И если это так, то какие условия должны сложиться, чтобы обеспечить для нее почву? Достаточно ли, скажем, разрушения принципа «однополярности»?

— Мы знаем о революции пусть далеко не все, но все же достаточно для того, чтобы сказать: ее парадоксальная природа и ее свойство происходить вопреки законам и тенденциям развития того периода истории, когда она происходит, требуют, чтобы мы всегда сохраняли вопрос о революции открытым.
Открытость вопроса о революции означает и то, что революция свершится при условиях, принципиально иных, чем те, при которых происходили предшествующие революции.
Можно сказать, что предшествующие революции уже потребили те ресурсы борьбы, которые содержались в породивших их условиях. К тому же эти революции сами во многом изменили тот мир, который производил прежние условия революции.

— Может, есть пример?

— Теда Скочпол в книге «Государства и социальные революции», вышедшей в 1979 году, фиксирует несколько ключевых условий «великих революций». Это бюджетно-финансовый кризис государства, существенное ухудшение его международных позиций, острота аграрных проблем, способных вызвать мобилизацию крестьянства в качестве ударной силы революции.
Ирония в том, что книга Скочпол появилась почти одновременно с иранской революцией 1979 года. Шахский Иран был богатейшей нефтяной монархией. Его международное положение было прочным. Никаких признаков аграрных волнений накануне революции не было. После выхода упомянутой книги Скочпол пришлось замысловато объяснять, какое отношение ее теория революции имеет к тому, что произошло в Иране, и делала она это с завидной честностью.
Этим примером я не хочу бросить тень на теорию Скочпол, остающуюся классической. Но эта история наглядно показывает пределы возможностей теоретизирования о революции. Как известно из афоризма Уинстона Черчилля, «генералы всегда готовятся к прошедшей войне». Вдвойне верно сказать, что все профессиональные революционеры всегда готовят уже прошедшие революции.

— Получается довольно абсурдно.

— Не совсем. Генералы, готовящиеся к прошедшей войне, тем самым устраивают новые войны. Большевики, рядившиеся в тогу якобинцев и моделировавшие свое предприятие по образцу Парижской коммуны 1871 года, все же «сделали» величайшую революцию двадцатого века. Ну а теоретики революции, рассуждая о ее перспективах, могут понять то, при каких условиях революция не состоится, относительно чего обманывать себя никак нельзя и что именно в нашем нынешнем укладе жизни вытеснило революцию, создав одномерный мир без альтернатив. А это ведь совсем немало!
Любой Pax, способный охватить любую политическую ойкумену: Pax Romana, Pax Britannica, Pax Americana — есть система консолидированного господства. Оно является главным фактором сдерживания освободительного потенциала, угрожающего его основам. Сейчас эта основа — безграничное накопление финансово-спекулятивного капитала.
Ясно, что подрыв Pax, его превращение в лоскутное одеяло более или менее самостоятельных доменов есть то, что будет способствовать появлению очагов освободительной борьбы. Поддержки заслуживает все, что способно подрывать сегодня Pax Americana. Кстати, таким подрывом может быть и, увы, маловероятный возврат США к старой политике изоляционизма.

Революция и современность
— Сами исторические и социально-политические условия для возможности осуществления революции связаны только с Новым временем? То есть ни до него, ни после, если последнее возможно, о революции говорить нельзя?

— Этот вопрос попадает в яблочко огромной дискуссии, которая идет давно и которой не видно конца. Можно ли считать реформы и сопутствовавшие им события, связанные с именами Солона, Клисфена, Эфиальта в античных Афинах или братьев Гракхов в Риме, «революциями»? Или революция не просто уникальное явление Современности, но то, что вводит Современность в жизнь?
Очевидно, что революции Современности отличаются от своих предполагаемых античных визави по примененным политическим технологиям. Но не это главное.
Досовременные преобразования, даже самые радикальные, были моментами вращения по кругу. Они не открывали новое, неизведанное будущее и менее всего стремились к ломке политико-экономической парадигмы тогдашних обществ.
Только присутствие революции в культурно-политической ткани Современности, периодическое обновление этой ткани революциями позволяют сохранять ключевые и определяющие характеристики Современности: ее уникальную темпоральную организацию, сфокусированную на «открытом будущем», и столь же уникальный тип субъектности, как индивидуальной, так и коллективной. У этой субъектности нет «данного», предпосланного основания. Она сама создает и пересоздает свое основание саморефлексией и самокритикой, и самое ясное проявление это имеет в возникновении революционного субъекта, в его создании революцией.

— Но если сегодня революция как бы выхолощена капитализмом, ставшим «перманентной революцией», и неолиберализмом, который не оставил альтернатив, значит, Современности как концепта больше нет?

— Нельзя упускать того, что само выхолащивание революции и ее вытеснение из нашей жизни, как и скрещивание на этом фоне капитализма и демократии, порождают сложнейшие проблемы. Из-за них любая капитало-демократическая система всегда будет как бы незаконченной, несовершенной. Это и оставляет революцию открытым вопросом. Скажу кратко: вытеснение революции, создавая благостную для капитала ситуацию «конца истории», имеет тягостную оборотную сторону. Без революционной возможности обновить мир он сам становится чем-то вроде античного фатума, от которого не спастись.
Знаменитая фраза Фредрика Джеймисона о том, что сейчас «легче представить себе конец мироздания, чем конец капитализма», точно схватывает этот регресс Современности от идеи и практики творения мира нами самими к бессильному смирению перед неизбежным. Это и есть политическая, культурная и нравственная демодернизация общества. Я бы даже сказал, его архаизация.


Источник: «Эксперт» №9 (1153). Найдено по ссылке: ФБ Виктор Аксючиц