normal

«Заглавный пост»

128.69 КБ

Фото Максима Дмитриева

Заглавный пост журнала LJ-юзера arsenikum. Нечто вроде обложки. «Открытая дверь», «начало пути» и всё в этом духе.
Комменты к этой страничке, как водится в подобных случаях, скрыты.
Возможно, со временем здесь будет полноценный пролог к журналу или правила поведения в нём.

А пока — вот локальный поисковик (работает время от времени отвратительно, но «пусть будет»):

Что ищем: Где:


и

Список публикаций, дающих более или менее точное представление о содержании журнала - под lj-катом.

Collapse )
normal

Вопрос о революции

Вопрос о революции должен оставаться открытым
Возможна ли революция в современном мире и чем опасно появление «общества контроля»
Борис Капустин, известный политический философ, считает, что важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграл неолиберализм


Когда-то левые интеллектуалы желали революции сильнее, чем приговоренный к смерти — спасения. Их наследники в своих политических действиях выказывают неслыханную робость и тщательно взвешенную осторожность. Интернационалы превратились в маргинальные секты, митинги — в безобидные исторические реконструкции, а предел радикального действия свелся к лозунгу из какой-нибудь революционной старины, спешно нанесенному на заржавевший забор. Нонсенс: революцию погребли не умеренные консерваторы, глобалисты или сторонники традиционной семьи, а сами же левые.
Этот тотальный отказ даже думать о революции особенно сильно заметен в сегодняшней России — стране, которая еще недавно Пасху заменила Красным Октябрем. Которая, как свидетельствовал великий миф, грезила мировой свободой, спускаясь в шахты, включая станки или раскулачивая "остаточную сволочь"
Как и почему этот глобальный отказ от революции стал возможен на фоне вновь растущего неравенства, повсеместной «оптимизации» и безмерного могущества транснациональных корпораций? Об этом «Эксперт» поговорил с Борисом Капустиным, профессором Йельского университета, известным политическим философом, автором недавно вышедшей книги «Рассуждения о “конце революции”».

— Борис Гурьевич, само название вашей книги «Рассуждения о “конце революции”», где вы критически разбираете тезисы левых мыслителей, считающих революцию в современном мире невозможной, кажется парадоксальным на фоне той протестной активности, которую мы наблюдали хотя бы в прошлом году. Гонконг, Венесуэла, Москва, Ирак, Иран, Париж, Боливия — для вас эта волна протестов не имеет никакого отношения к понятию «революция»?

— Я не считаю все описанные вами события революциями. Ни одно из них не произвело фундаментальных перемен в жизни, не дало смены политико-экономических парадигм развития.
— То есть только радикальность общественных преобразований есть главный маркер «настоящей» революции?

Collapse )

— Мне не кажется, что и этот, как вы сказали, маркер является главным и самоочевидным показателем «настоящей» революции. И отнюдь не потому, что этот показатель несущественен. Проблема в другом.
Начнем с того, что не так легко понять, что именно является «радикальным». Историк Франсуа Фюре заметил о Великой французской революции, которую многие считают образцом радикальности: ничто так сильно не напоминает Францию времен Людовика Шестнадцатого, то есть кануна революции, как Франция времен Луи-Филиппа, — и это спустя более полувека после революции.
Конечно, многое произошло за это время. Но насколько реально изменились базисные структуры общества и насколько изменилась жизнь простого труженика, особенно где-нибудь в глубинке Бретани? Казнь короля не могла не потрясти существование элит. Но бретонскому крестьянину какой с этого прок и как это повлияло на его повседневную жизнь?
Кроме того, действительная радикальность революции обнаруживается только задним числом, когда прорастают брошенные ею в почву общественной жизни семена. Причем нередко сами эти семена попадают туда случайно — непреднамеренно для «героев революции».

— В таком случае с помощью каких критериев мы могли бы распознать в том или ином событии его уникальный «революционный почерк»?

— Во-первых, если появляется то, что Владимир Ленин называл «двоевластием» (а то и «многовластием»), — когда существуют несколько противоборствующих центров власти, оперирующих на уровне общества как целого.
Второй критерий — невозможность разрешения конфликта между ними путем обращения к высшему арбитру, будь то сакральный авторитет либо светский. Соответственно, каждый из конкурирующих центров власти выступает воплощением «высшего разума», по отношению к которому противник есть воплощение «неразумия». Это и делает революционную борьбу столь трагичной и бескомпромиссной.
Наконец, в качестве конкурирующих центров власти выступают уже не верхушечные клики, а сложносоставные, но обязательно включающие в себя некую массовую базу «субъекты революции». Присущая их действиям спонтанность, как и формы их организации, постоянно меняются в ходе революции, и ее конец есть конец существования делавших ее «субъектов революции».
Правда, борьба верхушечных клик может запустить так называемую революцию сверху. Она способна вылиться в серьезную перестройку общественных структур. Но она не может оставить того следа в истории, который оставляют революции снизу. Только они приводят к сдвигам в той опорной конструкции нашего миропонимания, которая образуется понятиями справедливости, свободы, равенства, человеческого достоинства.

Массы никогда не хотят революции
— Некоторые эксперты отмечают, что современное общество в принципе не способно на революцию. Что оно если и протестует, то апеллирует к власти, но никогда не призывает снести всю ее до основания.

— Эксперты, с которыми общался я, говорят примерно о том же, что и ваши. Но зададимся вопросом: не является ли «снос власти до основания» элементом революционной пропаганды, а не действительности революций — даже самых радикальных? Ведь в истории вообще ничего не разрушается «до основания» и ничего не строится с нуля. Подобные идеологемы не более чем продукт наивного рационализма начала Нового времени.
Тогда даже выдающиеся философы, уровня Джона Локка, верили в то, что сознание человека — пока над ним не потрудится образование — есть чистая доска, где можно написать или стереть все, что угодно. Однако уже полтора с лишним века назад Алексис де Токвиль в книге «Старый порядок и революция» сделал тонкое методологическое замечание. В революции, писал он, момент преемственности со «старым режимом» не менее важен, чем момент слома и разрыва.

— Тем не менее сам акт апелляции к власти очевидно исключается из революции как таковой.

— Народ всегда, когда ему трудно, апеллирует к власти, в том числе непосредственно накануне революционных взрывов. Он апеллирует к власти тогда, когда в привычной рутине жизни, сколь угодно тяжелой, но привычной, возникают сбои, разрывы, заставляющие людей — обычно к их ужасу — действовать нестандартно. Они и не хотят новизны, не стремятся к ней и даже представить ее себе не могут. Они обращаются к власти как бы с просьбой: «Пожалуйста, залатайте дыры в нашем габитусе, мы хотим жить по-старому, но у нас это сейчас не получается».
Во Франции накануне Великой революции все три сословия пишут cahiers de doléance (наказы. — «Эксперт»), обращаясь к центральной власти с очень скромными, в массе своей совсем не революционными просьбами-пожеланиями. Отцы-основатели США, тот же Бенджамин Франклин, суетятся в Лондоне, доказывая верность североамериканских колоний Короне, но просят о кое-каких послаблениях — в сфере налогообложения, таможенного контроля и тому подобное.
В революцию же народ срывается, когда неуклюжесть, тупоумие, гордыня или коррупция верховных властителей оставляют его мольбы безответными, когда его заставляют — против его воли — экспериментировать с поиском новых форм жизни в ситуации, уже ставшей раскоординированной или, во всяком случае, непривычной. Когда на основе привычек, являющихся, как мы знаем, нашей второй натурой, выжить уже нельзя.

— Что может раскоординировать привычную ситуацию до такой степени, что народ ринется в революцию?

— Все, что угодно: неудачная военная авантюра, финансовое банкротство власти, особо мерзкие и разрушительные склоки между фракциями элиты, демографический кризис… Это не то, что предопределено какими-то мифическими «законами истории». Это то, что случается, и еще не факт, что такие случаи будут транслированы в революционное политическое действие. Как говорил Ленин, режим может гнить очень долго, если его не подтолкнуть.
Однако некое обобщение мы все же можем себе позволить. Массы, в отличие от некоторых групп «критических интеллектуалов», никогда не хотят революции, не стремятся к ней, но порой им не удается ее избежать. И если такое вообще может быть описано в нравственных категориях, то вина за такой срыв народа в революцию полностью ложится на предреволюционную власть.
Грезящие революцией интеллектуалы, со всеми их «заговорами», партиями, газетами «Искра», «революционными очагами» и всем остальным, будут оставаться политическими импотентами, если не клоунами, до тех пор, пока массы не сорвутся в революцию. Тогда-то пробьет час «критических интеллектуалов», и от них кое-что будет зависеть.

Революция как моветон
— Как вам кажется, есть ли в современном мире, глобально-капиталистическом, цифровом, технотронном, какие-то «объективные гарантии», что срыва в революцию быть уже не может?

— Я не верю, что в истории вообще имеются «объективные гарантии». Если бы они были, то это была бы не история, а естественный, природный процесс. Если же в истории нет «объективных гарантий», значит, и революция не может быть из нее исключена.
Такое заключение не следствие недостаточности знаний, а то, что обусловлено онтологией исторического процесса, которую мы как раз знаем достаточно, чтобы понять: считать революцию в принципе невозможной нельзя.

— Тогда чем обусловлено столь упорное отстаивание современными левыми мыслителями тезиса о «конце революции»?

— Во-первых, революцию отрицают не все западные левые, хотя это весьма распространенная позиция.
Во-вторых, ответ на ваш вопрос лучше начать с рассмотрения отхода от революции после Первой мировой войны и российского Октября тех сил, которые изначально были ее «апостолами». Конечно, огромную роль в этом сыграло разочарование в революционных опытах двадцатого века. В первую очередь в советском опыте. Однако замечу, что отход от революции западных марксистов, скажем первого поколения Франкфуртской школы, начался до разоблачения ужасов сталинизма. Он начался тогда, когда стало ясно, что чаемые интеллектуалами в двадцатые годы минувшего века революции на Западе так и не произошли. Предначертанное будущее, не материализовавшись в настоящем, навсегда ушло в прошлое. Это потребовало очень серьезного переосмысления того, что считалось основами марксизма. И политэкономия Маркса вместе с революцией как ее смысловым стержнем и raison d’être (разумное основание существования. — «Эксперт») стала первой жертвой этой рефлексии.
Другим важным фактором отхода от революции стало окостенение западных «старых левых», фактическое принятие ими буржуазного статус-кво и утрата «революционного духа».

— Но как же явление «новых левых», апогей которого, во всяком случае во Франции, пришелся на 1968 год?

— Как ни странно, это тоже способствовало отходу от революции. Шестьдесят восьмой год, говоря словами Жака Лакана, показал невозможность окончательного устранения Господина — прорыва к эгалитарному, «бесклассовому» обществу без каких-либо элементов угнетения и эксплуатации. Он выявил невозможность «последней и окончательной» революции.
Из этого разочаровывающего открытия многие вчерашние маоисты и троцкисты сделали вывод, что устранение Господина и нежелательно, поскольку неизбежно ведет к «варварству». И стали воинственно-антиреволюционными «новыми философами». При этом осталось непонятным, почему не стóит революционно выкинуть определенные группы особо гнусных господ, мешающих жить народу, даже если от Господина вообще избавиться невозможно.
Наконец, важнейшую роль в появлении тезиса о «конце революции» сыграла неоконсервативная, или неолиберальная, революция. С конца 1970-х годов она покатилась по миру, почти играючи (за некоторыми исключениями) сметая все левые барьеры на своем пути. К концу 1980-х — началу 1990-х годов неолиберальная революция создала ситуацию, в самом деле ознаменовавшую «конец истории».
Но то, что подобные «концы истории» могут быть только временными, что они лишь те паузы, в которых из-за подавления альтернатив (вспомним There is no alternative госпожи Тэтчер и «Вашингтонского консенсуса» МВФ) история скукоживается в однолинейную эволюцию, ускользнуло от многих левых.
Они поверили, будто в сложившейся как бы «навсегда» бесперспективной ситуации им остается только стоическое сопротивление — без надежды на успех, но с некоторым нарциссическим удовлетворением от чувства «исполнения долга», «верности своим принципам», «солидарности» с сирыми.
Так сформировалась новая левая идеология «сопротивления», которая выступила антитезой и заменой революции.

— И это привело к такому нивелированию левой повестки сегодня, что и сам их взгляд на социальное и политическое кажется едва ли не шизофреническим?

— Левая повестка стало «плоской» потому, что она сместилась в плоскость политики мультикультурализма и «признания идентичности», которая прекрасно вписывается в логику новейшего «флексибильного» капитализма, капитализма уже не жесткого «дисциплинарного общества» Мишеля Фуко, а того, которое Жиль Делёз назвал «обществом контроля».
В нем вроде бы все позволено, но под таким тотальным контролем, что оруэлловский «1984» кажется детской страшилкой. Не позволено «всего лишь» то, что ставит или может ставить палки в колеса Джаггернауту накопления финансового капитала.
Однако когда левые поставили себя в качестве защитников прав меньшинств, они обрекли себя на беззубую, нивелированную политику, поскольку она уже никак не могла быть политикой трудящегося большинства. Их шизофрения как раз и возникает от того, что сами же они дают глубокий, подчас образцовый анализ новейшего капитализма, объясняющий, как они оказались в ловушке «политики идентичности». Но из этого нет практических выводов.

— Но нельзя ли сказать, что, быть может, проблема и в том, что ушло общество крупных социальных классов? Например, появился тот же самый прекариат.

— Прекариат считается достаточно четко социологически очерченной стратой, в этом плане ничем не уступающей старому пролетариату. А он, как мы знаем, распадался на разные группы — даже с разной политической ориентацией. Гай Стэндинг, главный творец концепции прекариата, считает, что именно с появлением этой группы в современном западном обществе возникает возможность реальной революции. Но важнее другое.
Наследием метафизического мышления является представление о том, будто революцию вершат некоторые общественные образования, уже существующие в готовом виде до революции, будто деятель предшествует деятельности. Конечно, Иван, Петр и Федор, образующие коллективного деятеля революции, существовали как лица, чем-то занимавшиеся, и до революции. Но новое для себя качество ревоюционного деятеля они не могли получить до нее. Только деятельность делает деятеля, революция — свои силы. Эти силы всегда суть синтез и «трансцендентирование» разнообразных групп, существовавших до революции.
Попробуйте свести санкюлотов — эту ударную силу Французской революции — к политэкономическим группам «старого общества». А патриотов Американской революции — к каким-то классам колониального общества, причем так, чтобы патриоты отличались от лоялистов (почти трети населения колоний), сражавшихся на стороне Короны и происходивших из тех же общественных классов. Ничего толком у вас не получится.

Постоянное течение новизны
— За счет чего, в таком случае, правые сумели отобрать у левых «революционную» повестку? И могут ли они теперь стать проводниками революционного?

— Правые ничего не отбирали у левых. Им просто удалось дискредитировать эту повестку настолько, что левые сами открестились от нее. А правые занялись настоящей, радикальной политикой под флагом неолиберальной революции. Сделали они это совершенно сознательно. Как сказал Рейган, прощаясь с персоналом своей администрации в конце второго президентского срока, «все мы были революционерами, и эта революция была успешной».
Полезно, хотя это и горько, сравнить данное высказывание с жалкой аполитичной болтовней в СССР периода перестройки об «общечеловеческих ценностях» и «новом мышлении для нашей страны и всего мира», глумившейся над революцией как якобы апофеозом устаревшей марксистской догмы.
К началу неолиберальной революции в западных обществах накопилось немало серьезных проблем: жестокая стагфляция 1970-х, нарастающая склеротичность «государства благоденствия», массовый протестный активизм в условиях глубокой дискредитации власти. Проблемы были очевидны, их следовало так или иначе решать.
Левые с революцией 1968 года решить их не смогли, а других действенных предложений у них не было. Тогда-то, в условиях уже начавшегося заката «новых левых» и обычного конформизма «старых левых», за дело взялись «новые правые».

— Вы сейчас сказали о «неолиберальной революции», и выходит, что 1991 год в России в таком случае тоже был «революционным». Но возможно ли подвести ее под те критерии, которые вы привели в самом начале нашего разговора и по которым можно распознать революцию?

— С определенными уточнениями — да. Если мы согласимся, что кровопролитие отнюдь не является непременным атрибутом революции. В каждом случае мы найдем столкновение центров власти и затем победу одного из них, предельный идеологический конфликт, массовую мобилизацию с обеих противостоящих сторон. Все это вы найдете не только в умирающем СССР или в «новой России» в октябре 1993 года уже с реальным кровопролитием, но и, скажем, в Англии в форме эпического противостояния 1984–1985 годов между кабинетом Тэтчер и коалицией, сложившейся вокруг Национального профсоюза горняков, когда на карту с обеих сторон было поставлено буквально все.
Только полный разгром политически дееспособных левых открывал неолиберализму путь в жизнь, будь то в постсоветской России или в тэтчеровской Англии. Однако мы испытываем смущение от сочетания «революции» и «неолиберализма». Почему? Потому что традиция, начатая Французской революцией, приучила нас ассоциировать революцию с актом или хотя бы интенцией освобождения и, соответственно, с тем, что исходит слева.
Неолиберализм явно исходит справа и несет не освобождение, а новые формы господства и невиданное дотоле, начиная с трагического 1929 года, классовое неравенство. Но это далеко не первая революция справа. До этого были фашистские и нацистские революции. Не считать их революциями потому, что они подавляли, а не продвигали свободу, неверно. Однако специфика революцией справа состоит в том, что они суть антиреволюции, то есть реакции на уже свершившиеся или могущие произойти «левые революции». Антиреволюции делают последние невозможными или стирают их следы.

— В своей книге вы отмечаете, что подлинной «перманентной революцией» является капитализм. Что вы под этим подразумеваете?

— Это открытие принадлежит Марксу и Энгельсу, которые еще в «Манифесте Коммунистической партии» писали, что капитализм не может существовать, «не революционизируя… производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений».
Обратите внимание: речь идет не о каких-то технологиях, принципах менеджмента, организации фирм, стратегиях маркетинга, а о самом базисном — о производственных отношениях как основании всей совокупности общественных отношений, которая и революционизируется капитализмом.
Капитализм — это первая формация в истории человечества, не имеющая институциональных, нормативных, духовных или иных оснований, подрыв которых сделал бы его существование невозможным. Это означает, что развитие капитализма не имеет какого-либо «потолка», уперевшись в который он перестанет двигаться дальше. Он не может достичь и тем более сохранять состояние равновесия или совершенства, прийти к тому, что Джон Стюарт Милль называл «статическим состоянием».

— Получается, капитализм — это такое явление, которое нельзя определить, отвечая на вопрос «что это?».

— Именно так. Потому что ничто устойчивое, никакой институт, процедура, норма, включая предпринимательство, «свободный рынок» и частную собственность, не являются неизменными атрибутами, или основаниями, капитализма. К капитализму приложим только вопрос «как это?», то есть как накапливается капитал.
Все условия этого процесса являются исторически преходящими. Новейший капитализм показывает, что даже сам производительный труд может оказаться таким преходящим условием при воспарении капитала в эмпиреи финансовых спекуляций, обретающих независимость от того, что когда-то называлось «реальной экономикой».
Что при этом будет с миллиардами избыточных, более того, становящихся обузой человеческих существ, остается пока загадкой. Но уже сейчас ясно, что в отличие от довольно мирного и производительного старого капитализма новейший спекулятивный капитализм превратил безудержный милитаризм и чудовищные средства уничтожения в необходимые предметы своего повседневного обихода.
Политическая революция, о которой мы рассуждали до сих пор, есть противоположность «перманентной революции» капитализма. Первая — при всех присущих ей моментах преемственности — есть все же разрыв с тем, что было. Капиталистическая «перманентная революция» не знает таких разрывов. Она знает только постоянное течение новизны, подобное бесконечному течению моды, в котором смена одного модного стиля другим и есть условие неизменности существования самого явления моды. Революционным разрывом в таком течении моды мог бы быть только отказ «быть модным» вовсе.

— Вы сказали, что у капитализма как «перманентной революции» не может быть «потолка». Означает ли это, что капитализм, раз возникнув, останется теперь навсегда?

— Конечно нет. У накопления капитала нет потолка, но есть берега того русла, по которому оно течет в данной исторической ситуации.
Эти берега отделяют тот социальный материал, который освоен капиталом и выступает в качестве фактора его накопления в данной исторической ситуации, от того социального материала, который не освоен капиталом и может даже мешать его накоплению или, напротив, может быть полезен, только сохраняя свою некапиталистическую форму. Форму, в которой рабочая сила не превращается в товар, за которую работник не получает «законное» вознаграждаение и в которой, к примеру, подневольный труд эксплуатируется на периферии мирового капиталистического хозяйства.
Но в истории случалось, когда такие берега «нормального» русла накопления капитала размывались. Иногда это происходило из-за его же собственных кризисов: Великая депрессия или Великая рецессия 2008 года. Размывались они и от «землетрясений» мировых войн. И наступали великие пароксизмы накопления капитала.
Они нарушают нормальный ход жизни как в зоне непосредственного накопления капитала, так и за ее пределами. И тогда возникает ситуация, в которой может произойти революция против капитала, хотя, подчеркну, это ничем не предопределено. Но то будет революция, ведущая в сторону от капитала и, возможно, полагающая начало новой ветви исторического развития.

Революционеры всегда готовят уже прошедшие революции
— Для вас лично вопрос о возможности революции все еще остается открытым? И если это так, то какие условия должны сложиться, чтобы обеспечить для нее почву? Достаточно ли, скажем, разрушения принципа «однополярности»?

— Мы знаем о революции пусть далеко не все, но все же достаточно для того, чтобы сказать: ее парадоксальная природа и ее свойство происходить вопреки законам и тенденциям развития того периода истории, когда она происходит, требуют, чтобы мы всегда сохраняли вопрос о революции открытым.
Открытость вопроса о революции означает и то, что революция свершится при условиях, принципиально иных, чем те, при которых происходили предшествующие революции.
Можно сказать, что предшествующие революции уже потребили те ресурсы борьбы, которые содержались в породивших их условиях. К тому же эти революции сами во многом изменили тот мир, который производил прежние условия революции.

— Может, есть пример?

— Теда Скочпол в книге «Государства и социальные революции», вышедшей в 1979 году, фиксирует несколько ключевых условий «великих революций». Это бюджетно-финансовый кризис государства, существенное ухудшение его международных позиций, острота аграрных проблем, способных вызвать мобилизацию крестьянства в качестве ударной силы революции.
Ирония в том, что книга Скочпол появилась почти одновременно с иранской революцией 1979 года. Шахский Иран был богатейшей нефтяной монархией. Его международное положение было прочным. Никаких признаков аграрных волнений накануне революции не было. После выхода упомянутой книги Скочпол пришлось замысловато объяснять, какое отношение ее теория революции имеет к тому, что произошло в Иране, и делала она это с завидной честностью.
Этим примером я не хочу бросить тень на теорию Скочпол, остающуюся классической. Но эта история наглядно показывает пределы возможностей теоретизирования о революции. Как известно из афоризма Уинстона Черчилля, «генералы всегда готовятся к прошедшей войне». Вдвойне верно сказать, что все профессиональные революционеры всегда готовят уже прошедшие революции.

— Получается довольно абсурдно.

— Не совсем. Генералы, готовящиеся к прошедшей войне, тем самым устраивают новые войны. Большевики, рядившиеся в тогу якобинцев и моделировавшие свое предприятие по образцу Парижской коммуны 1871 года, все же «сделали» величайшую революцию двадцатого века. Ну а теоретики революции, рассуждая о ее перспективах, могут понять то, при каких условиях революция не состоится, относительно чего обманывать себя никак нельзя и что именно в нашем нынешнем укладе жизни вытеснило революцию, создав одномерный мир без альтернатив. А это ведь совсем немало!
Любой Pax, способный охватить любую политическую ойкумену: Pax Romana, Pax Britannica, Pax Americana — есть система консолидированного господства. Оно является главным фактором сдерживания освободительного потенциала, угрожающего его основам. Сейчас эта основа — безграничное накопление финансово-спекулятивного капитала.
Ясно, что подрыв Pax, его превращение в лоскутное одеяло более или менее самостоятельных доменов есть то, что будет способствовать появлению очагов освободительной борьбы. Поддержки заслуживает все, что способно подрывать сегодня Pax Americana. Кстати, таким подрывом может быть и, увы, маловероятный возврат США к старой политике изоляционизма.

Революция и современность
— Сами исторические и социально-политические условия для возможности осуществления революции связаны только с Новым временем? То есть ни до него, ни после, если последнее возможно, о революции говорить нельзя?

— Этот вопрос попадает в яблочко огромной дискуссии, которая идет давно и которой не видно конца. Можно ли считать реформы и сопутствовавшие им события, связанные с именами Солона, Клисфена, Эфиальта в античных Афинах или братьев Гракхов в Риме, «революциями»? Или революция не просто уникальное явление Современности, но то, что вводит Современность в жизнь?
Очевидно, что революции Современности отличаются от своих предполагаемых античных визави по примененным политическим технологиям. Но не это главное.
Досовременные преобразования, даже самые радикальные, были моментами вращения по кругу. Они не открывали новое, неизведанное будущее и менее всего стремились к ломке политико-экономической парадигмы тогдашних обществ.
Только присутствие революции в культурно-политической ткани Современности, периодическое обновление этой ткани революциями позволяют сохранять ключевые и определяющие характеристики Современности: ее уникальную темпоральную организацию, сфокусированную на «открытом будущем», и столь же уникальный тип субъектности, как индивидуальной, так и коллективной. У этой субъектности нет «данного», предпосланного основания. Она сама создает и пересоздает свое основание саморефлексией и самокритикой, и самое ясное проявление это имеет в возникновении революционного субъекта, в его создании революцией.

— Но если сегодня революция как бы выхолощена капитализмом, ставшим «перманентной революцией», и неолиберализмом, который не оставил альтернатив, значит, Современности как концепта больше нет?

— Нельзя упускать того, что само выхолащивание революции и ее вытеснение из нашей жизни, как и скрещивание на этом фоне капитализма и демократии, порождают сложнейшие проблемы. Из-за них любая капитало-демократическая система всегда будет как бы незаконченной, несовершенной. Это и оставляет революцию открытым вопросом. Скажу кратко: вытеснение революции, создавая благостную для капитала ситуацию «конца истории», имеет тягостную оборотную сторону. Без революционной возможности обновить мир он сам становится чем-то вроде античного фатума, от которого не спастись.
Знаменитая фраза Фредрика Джеймисона о том, что сейчас «легче представить себе конец мироздания, чем конец капитализма», точно схватывает этот регресс Современности от идеи и практики творения мира нами самими к бессильному смирению перед неизбежным. Это и есть политическая, культурная и нравственная демодернизация общества. Я бы даже сказал, его архаизация.


Источник: «Эксперт» №9 (1153). Найдено по ссылке: ФБ Виктор Аксючиц
normal

Gender Theory как фашизирующая теория

Элла Дюбуа
Gender Theory как фашизирующая теория
Янн Каррьер (Yann Carriere), доктор психологии, клиницист, автор книги «От сексизма к фашизму» (2014).
Автор считает, что гендерная теория — это антропологическая ересь, которая хочет придумать новый мир — без мужчин и без женщин. Дез-идентифицируя человека, отказываясь признать естественное различие и взаимодополняемость мужчины и женщины, Gender Theory является тоталитарной идеологией с радикальными последствиями.

[Перевод беседы с Янном Каррьером]

.

Янн Каррьер (Yann Carriere)

Дать определение гендеру
Дать научное определение — это означает строгий научный подход. Но научное определение, как мне ответили в одном университете — это «атрибут», или признак белого гетеросексуального мужчины XVIII века». Надо сказать, что области гендерных изысканий научная строгость принципиально отсутствует.
Гендерная теория — достаточно туманная теория, но приводит она к радикальным последствиям. Речь идет о технике взятия власти. Гендерная теория захватила власть — в прямом смысле этого слова — в Пекине в 1995 году, на одном из заседаний ООН. Людей, плохо знавших английский и не знавших, что означает gender (они думали, что речь шла элементарным образом о понятии пола — мужского и женского), практически вынудили подписать документ, который отсылал к определенной системе идей, в том числе и политических, имеющих радикальные импликации.
Маргарет Питерс (Marguerite Peeters) говорит о гендерной теории как о «слоях луковицы». То есть там есть вполне заслуживающие уважения составляющие, в которых говорится, что гендер как социальный аспект сексуализированной идентичности (identite sexuee)* — это вполне научное понятие, если подойти к нему строго методологически. Можно действительно попытаься рассмотреть, каковы variables социальных аспектов сексуализированных идентичностей, в этом есть вполне легитимный научный интерес. Но это всего лишь facade soft, потому что на самом деле теоретики гендера проводят совсем другие идеи. Le noyau dur («твердое ядро») этой теории — это рассмотрение гендера единственно в терминах «власти». Это означает, что мужского и женского не существует, говорить о «мужчинах» и «женщинах» реакционно, потому что это иерархическое видение общества, это означает поддерживать «патриархальное» устройство, угнетающее женщину. Гендерная теория призвана уничтожить это несправедливое общество, а для этого необходимо разрушить гетеросексуальность, а также мужскую и женскую идентичность.

*Следует отличать понятия «сексуализированной идентичности» (identite sexuee) — имеются в виду мужчины и женщины, и «сексуальной идентичности» (identite sexuelle), определяемой в зависимости от выбора сексуального «объекта» (гетеро или гомосексуальный выбор): https://www.cairn.info/revue-le-carnet-psy-2016-2-page-1.htm

Оруэлл, язык и гендер
События, описанные в романе «1984», опережают приход гендерной теории к власти всего на одиннадцать лет. Оруэлл ошибся ненамного. Когда нам говорят, что мужчины как такового не существует и женщины тоже, это действительно утверждение типа «война — это мир», это ре-дефиниция слов. Эта особенность присуща всем «идеологиям освобождения», это такая общая стратегия, чтобы сбить с толку, извратить способность к рассуждению. Вот уже несколько десятков лет, как вместо использования интеллекта и рассуждения мы функционируем посредством эмоций и образов — в частности, благодаря рекламе. Ре-дефиниция, или пере-определение понятий — это составная часть этой деградации интеллектуальной рефлексии, отчасти задуманной и возникшей не случайно.



Collapse )

Гендер и влечение к смерти
Препятствовать человечеству мыслить — это почти привести к его смерти. Живое и человеческое функционирует с помощью принципа дискриминации (discrimination — «различение»). Первая, жизненно необходимая дискриминация: определить, съедобно это растение или нет? Я должен различать, что хорошо для меня и что плохо. Именно так функционируют живые существа и именно так функционирует мысль. Если мы отказываемся мыслить, отказываемся различать вещи и явления, возникает угроза. Убрать слово «раса» из Конституции означает отказываться видеть реальность и отказываться называть явления. Не хотеть различать мужчину и женщину, не хотеть называть вещи своими именами — гибельно для цивилизации.
Теоретики гендера знают, каковы последствия их теорий, знают, на что идут, они делают это совершенно сознательно. Один из самых блестящих авторов теории гендера — Ли Эдельман, автор книги No Future : Queer Theory and the Death Drive (2004) — так и говорит, что квир — «бунт» против довлеющей над человечеством необходимости размножаться. Он говорит, что это не случайно, что в фильме Хичкока «Птицы» жертвами являются дети. Квир — это те, кто против человеческой репродукции. Ли Эдельман отстаивает квир-идеологию именно в этом качестве.
Итак, исходя из этого non-definition гендерной теории — отсутствия дефиниции, мы оказываемся в non-pensee — отсутствии мысли. Мы оказываемся в чем-то таком, что убивает человечество. Безусловно, среди теоретиков гендера есть интересные авторы. Можно, конечно, рассмотреть, в чем именно они говорят глупости. Но опасны даже не они, а те, кто использует эти теории, чтобы манипулировать массами. В любой идеологии есть два слоя: те, кто верит и те, кто использует эту идеологию в своих целях. Теоретики гендера знают о последствиях того, чего они требуют. И особенно это касается Эдельмана. Он так и говорит: «Да, мы на стороне влечения к смерти».


Ли Эдельман так и говорит: «Да, мы на стороне влечения к смерти»

Гендер и наука
В целом гендерная теория сводится к следующему: никакой разницы между мужским и женским не существует, отстаивать эту разницу означает отстаивать систему, построенную на угнетении женщин. Следовательно, необходимо ее разрушить.
Идея сама по себе не может быть научной или ненаучной. Научным может быть способ исследования и — и это самое главное — насколько объективно было проведено испытание этой идеи реальностью. А также объективная констатация, находит ли эта идея экспериментальное подтверждение и дает ли она предсказуемые результаты.
Но теоретики гендера совсем не ситуируют себя в научной плоскости. И даже если кто-то из них и претендовал бы на это, у гендерной теории есть один изъян — ее в принципе невозможно доказать. Почему? Какие бы вы ни проводили эксперименты, как бы вы ни проверяли эту теорию реальностью, чтобы доказать ее (а наука состоит именно в этом), результаты будут всегда ограничены и конечны. То есть, если вы подтвердите каким-нибудь экспериментом, что разницы между мужчиной и женщиной не найдено, это совсем не означает, что вы доказали, что этой разницы не существует. Это означает всего лишь, что разницы не найдено именно в этих условиях и именно в этой области. То есть всегда можно будет возразить, что надо было провести другие эксперименты, чтобы попытаться увидеть эту разницу, а вы их не провели. Таким образом, всегда можно доказать, что разница между мужским и женским есть, а вот доказать, что разницы нет — практически невозможно. Для этого нужно провести бесчисленное количество экспериментов и продолжать их до бесконечности. Получается, что есть на свете много разных гипотез, но эта — самая идиотская, потому что доказать ее невозможно.

Есть на свете много гипотез,
но Gender Theory - самая идиотская,
потому что доказать ее невозможно

Гендер как продолжение радикального феминизма
Либеральный феминизм — это «мы хотим таких же прав». К этому феминизму я присоединяюсь на сто процентов, потому что нет причин, чтобы у мужчин и женщин были разные права. Однако при выполнении требований этого феминизма выясняется, что ожидания некоторых не оправдались. Как объясняет один норвежский журналист из Norwegian Paradox, если вы дадите одни и те же права разным людям, имеющим разные преференции, то у вас будут сильные отличия в результатах. Если женщин больше интересует литература и психология, а мужчин — математика и инженерия, то нельзя получить общество из симметрично одинакового количества мужчин и женщин в профессиях. И это не устраивает тех, кто хотел бы иметь fifty-fifty во всех профессиях, и прежде всего на властных должностях.
Надо сказать, что есть два пути: либо вы примиряетесь с реальностью, либо отрицаете ее, как это делает радикальный феминизм. По аналогии с марксизмом, который делит общество на эксплуататоров и эксплуатируемых, радикальный феминизм объясняет, что существует невидимая система, некая идеология, которая насаждает угнетение женщин, и угнетателями и бенефициарами его являются мужчины.
Тут мы входим в область опасного, потому что подобное утверждение пробуждает ненависть к определенному классу, стигматизирует определенную часть общества и порождает психологию раскола в обществе. С одной стороны — «хорошие», с другой — «плохие». И «плохих» все начинают ненавидеть.
То, что этот феминизм занял доминирующие позиции, привело к возникновению мизандрии — сексизма наоборот, ненависти к мужчинам. У нас принимают квоты, неблагоприятные для мужчин, отнимающие у них возможность получения вознаграждения по справедливости — согласно их способностям, компетентности, вкусам (к риску, к политике, к «твердым наукам» и т.д.) и эффективности работы. Это дало две огромные лжи, которые появились задолго до гендерной теории — ложь о «насилии в паре» (или в семье, хотя эти понятия не эквивалентны), и ложь о том, что женщины за ту же работу получают меньше.

«Насилие в паре» и «неравность зарплат»
Эти две лжи показывают, как функционируют наши медиа и наша демократия. Это очень интересный пример, он позволяет пронаблюдать, как рождается идология и как она захватывает власть. С тех пор, как существует статистика о «насилии в паре» (имеются в виду, конечно же, гетеросексуальные пары), то есть с 70-х годов, все исследования показывают, что женщин, прибегающих к насилию, не меньше, чем мужчин. Если серьезно исследовать этот вопрос, становится очевидно, насилие «в паре» распределяется примерно одинаково. Но подобная статистика не публикуется и не распространяется ни медиа, ни правительством. Умышленная ложь об исключительно мужском насилии распространяется везде, хотя существуют исследования на эту тему и статистика, свидетельствующие об обратном. Но на них никто не обращает внимания. Важно показать, что радикальный феминизм прав и что женщины терпят системное насилие со стороны мужчин. Поэтому им нужно всегда и во всем давать преимущества, потому что женщина — жертва в принципе.
Вторая ложь, касающаяся «неравностей зарплат», тоже пропагандируется всеми средствами. Да, женщины в целом имеют меньше доходов, чем мужчины, но если рассмотреть, по каким причинам, то можно найти им объяснения. Американский автор Уоррен Фаррелл (вполне принимаемый феминистами), составил список этих причин — их у него 25! То есть 25 variables, и если внести их в анализ, они сводят на нет эту псевдоразницу в зарплатах. И даже выдает обратный результат — в целом женщины зарабатывают лучше, чем мужчины. Эта информация существует, она доступна всем. Но почему распространяется ложь? А потому, что эта ложь служит определенной идеологии. Кстати, логика капитализма такова, что, если бы женщинам можно было платить меньше — за такую же работу и такую же эффективность — тотчас бы все предприятия бросились нанимать в первую очередь женщин.
Теория радикального феминизма о несправедливой эксплуатации женщин уже не работает. Например, если рассмотреть категорию «самонанимающихся» женщин, никакая система их не угнетает, потому что они назначают себе зарплату сами. И если при этом они зарабатывают меньше, чем мужчины, то это потому, что зачастую они делают другой выбор. Например, женщина-врач старается принимать меньше клиентов, или работать только в определенные дни. И тут теория угнетения не работает. Тогда как объяснить, что женщин мало во власти, мало среди математиков и инженеров, и что женщины меньше стремятся делать карьеру? И тут радикальный феминизм выдвигает новое объяснение: оказывается, все проблемы женщин — от неправильной «социализации». Кэрол Гиллиган, например, объясняет, что женщины, неосознанно продолжая тысячелетнюю модель, созданную мужчинами в собственных интересах, по привычке сами выбирают себе вторые роли.

Гегемония мужчин
Кэрол Гиллиган объясняет нам, что воспитание обуславливает мальчиков с самого раннего возраста — их растят доминирующими и учат отстаивать свою «гегемонность», а девочек воспитывают покорными и внушают им заниженную самооценку. Работы Гиллиган не отвечают требованиям научности с методологической точки зрения, но они в большой моде, потому что новая идеология создала мощный мейнстрим. Ее работы публиковались одновременно с книгами Батлер — это 90-е годы. Так гендерная теория объединенными усилиями завоевывала новые позиции. Потому что невозможно серьезно утверждать, что существуют какие-то объективные препятствия для женской самореализации в нашем обществе, но можно говорить, благодаря Гиллиган, Батлер и иже с ними, что существует некий conditionnement, некая «идеологическая обработка» девочек, что это именно общество воспитывает их в духе подчинения патриархату. Эта мысль в конечном счете выражается сегодня — это мы видим на сайтах американской системы образования — в следующей идее: «Если мы согласны в том, что тот факт, что мальчики ведут себя отлично от девочек, означает продолжение несправедливой патриархальной системы, то мы должны воспрепятствовать тому, чтобы мальчики вели себя отлично от девочек». Именно к этому стремится сегодня образовательная система в США.

Дискриминации
Занимаясь преподавательской работой, я заметил, что люди — даже те, кто имеет высшее образование — потеряли способность рассуждать, учитывая одновременно реальность и легитимное желание равноправия. Например, такое простое рассуждение: если мы берем группу людей, то это нормально — иметь статистические различия между мужчинами и женщинами (разный рост, вес, мускулатура, физическая сила и т. д.), но это не означает, что в силу этих различных характеристик женщинам запрещают заниматься той или иной деятельностью. Приведу пример с профессией лесоруба. Нет никаких причин запретить женщине быть лесорубом, даже если у нее в принципе меньше энергии и физической силы, а также, может быть, меньше желания рубить лес. Но не нужно удивляться, если у нас больше мужчин-лесорубов, чем женщин, потому что мужчины больше к этому приспособлены и, может быть, получают от этого больше удовольствия. Так вот, подобного рассуждения было бы достаточно, чтобы разрешить все проблемы так называемых «дискриминаций». Потому что мы учли бы начальную разницу характеристик — позитивных для одних и негативных для других (для той или иной деятельности) — и таким образом могли бы справедливо разрешить проблемы с людьми, какими бы они ни были, согласно их «реальности». Но я отмечаю, что многие люди уже не способны к такому рассуждению.

Извращенный посыл
Самое простое — это вернуться к сравнению с коммунизмом. Ведь что такое коммунизм? Это фашизм, это одна из самых насильственных идеологий, которые знало человечество в ХХ веке. Во имя добра, во имя защиты бедных — что само по себе есть справедливое «дело» — коммунизм истребил крестьянство, буржуазию, миллионы людей. И это то, что называется pervers, что означает «перевернуть с ног на голову». Коммунизм перверсивен, потому что он извратил цель. Коммунизм должен был принести добро, но принес только зло. Gender обещает то же самое: он обещает не общество без классов, а общество без полов.

Коммунизм обещал нам общество без классов.
Gender обещает общество без полов.

Патология нарциссизма
Это патология нарциссизма. Как сказала Симона де Бовуар, «женщиной не рождаются, женщиной становятся». Первоначально это был «освободительный» посыл, он присутствует в ее книге «Второй пол», вышедшей в 1949 году. Но некоторое время спустя феминистка Бетти Фридан (Betty Friedan) спросила ее: «Но как быть с женщинами, которые работе предпочтут семью и детей?». На что Симона де Бовуар ответила ей: «В таком случае надо будет им это запретить». То есть они хотят «освободить» людей, но не терпят другого мнения. Это нарциссизм, он означает: «я реорганизую мир так, как мне кажется нужным». Такие люди часто бывают лидерами, революционерами, и они могут принести пользу обществу. Но чаще всего это означает: «Я освобождаю мир исключительно согласно моему идеалу и я не потерплю другого идеала и другого мнения».
Именно так произошло и с гендерной теорией. Вначале была цель (в частности у Батлер) вступиться за людей, которым «не повезло», которым трудно было вписаться в категорию «мужчина» или «женщина» — либо по причине гермафродитизма, либо потому что они не были гетеросексуальны и т.д. Этим людям действительно бывает трудно найти себя в мире, где господствуют нормы, и иногда это может довести до трагедии. Да, это было похвально — попробовать создать некоторые механизмы и некоторые послабления, могущие облегчить жизнь таким людям, которым трудно найти свое место в обществе. Но Gender Theory, которая распространилась сегодня по всему миру — это совсем не то. Gender Theory говорит совсем другое. Она говорит следующее: «Чтобы эти люди (гермафродиты, гомосексуалы и т.д.) нашли свое место, нужно разрушить психическую структуру всех людей, которые спонтанно считают себя мужчинами и женщинами и являются гетеросексуалами». Это уже свидетельство патологии. Мы видим, что опять во имя «освобождения» небольшого количества людей хотят преследовать большинство. И делают они это так же, как идеологи коммунизма — извращением первоначального посыла.

Gender Theory говорит следующее:
«Чтобы эти люди (гермафродиты, гомосексуалы и т.д.)
нашли свое место в обществе, нужно разрушить
психическую структуру всех людей,
которые спонтанно считают себя мужчинами и
женщинами и являются гетеросексуалами».

Отрицание реальности
В психоанализе pervers — это тот, кто отрицает часть реальности, в нашем случае разность между полами. Действительно, гендерная теория эмблематична, потому что отрицает часть реальности — несимметричность между мужским и женским. Но я хочу тут сделать небольшое отступление и сказать, что отрицание реальности — это очень старая интеллектуальная традиция на Западе. И когда мы хотим докопаться до причин успеха гендерной теории, нужно иметь это в виду. Если заглянуть в историю с целью найти, когда началась эта традиция, то можно дойти почти до номинализма Средних веков. Номинализм отказывается входить в отношения с реальностью. Кроме того, у нас есть Декарт, который сказал: «Я предполагаю, что ничего нет, есть только моя мысль». Руссо тоже, когда говорит: «Начнем с того, что отбросим все факты» — это тоже отдаление от реальности. С этой точки зрения теоретики гендера не делают качественного прыжка, они скорее продолжают уже имеющуюся давнюю традицию.

Нарциссы и реальность
Когда мы говорим о toute-puissance narcissique («нарциссистском всемогуществе»), то я, как психолог, именно здесь вижу корень зла. Я тут говорил об отрицании реальности. Нарциссистская личность находится одновременно в своем фантазме и реальности. И когда человек здоров, у него как-то еще получается жонглировать между ними. Но когда он теряет разум, как это бывает в революциях, он старается «прогнуть» реальность под свою мечту — коммунистическую или гендерную, и он готов истреблять тех, кто ему противостоит, чтобы «претворить мечту в жизнь».
Первое ограничение, минимальное и символическое, ограничивающее нарциссистское всемогущество — это идея Бога. Эта идея означает, что я не всемогущ и не могу диктовать свою волю миру. Психологи, изучавшие «нарциссов», как например Кохут (Heinz Kohut), известный специалист по этому вопросу, выделяет два типа гуру: это гуру, который верит, что он — божество (или даже сам Бог) и гуру, который считает себя вестником божества (Бога). У этих гуру (второго типа) нарциссизм разделен на две части — это божество наверху и он сам, представляющий это божество. Первые плохо кончают — если еще можно считать себя божеством, когда вам двадцать, тридцать, сорок лет, то гораздо сложнее делать это в шестьдесят и в семьдесят. Все видят, что божество превратилось в рухлядь. У таких гуру бесславный конец. Но те гуру, которые считают себя вестником божества, могут поддерживать свое психологическое равновесие гораздо дольше. Потому что грандиозный идеал — он не в них, а в божестве, который наверху.
Если мы хотим побороть очередной эпизод безумия, которое с удивительной регулярностью поражает человечество, нужно внимательнее отнестись к идее Бога. Потому что два больших фашизма, которые истребили десятки миллионов в ХХ веке — коммунизм и нацизм — это атеистические идеологии. Действительно, бояться Бога — это начало мудрости. Если я — не самый великий в этом мире, то я буду строить мою связь с миром и людьми на другой основе.

Gender Theory как мировое политическое движение
Эта идеология стала настоящим политическим движением. Гендерная теория захватила власть, она захватила доминирующие позиции во всем мире, как я уже сказал, начиная с Пекина 1995 года. Это огромная опасность для человечества, но опасность другого типа, я имею в виду alignement fascisant («равнение на фашизм») всего общества. Происходит постепенная радикализация гендерной теории, и вот вы уже не имеете права думать иначе, не имеете права не соглашаться с ее постулатами.
Я часто выступаю с лекциями и беседами, в том числе на предприятиях, и сталкиваюсь с пропагандистами гендерной теории (оплачиваемыми из кармана налогоплательщика!) Вот например, как сказал один психиатр, интегрировавший эту идеологию: «В ближайшем будущем все нормы поведения исчезнут, и мы все станем исключениями из правил. И такими людьми будет сложно управлять». Мой ответ на это следующий: «Наоборот, если мы все станем исключениями — абсолютно все» — то никакого исключения из правил не останется. Потому что нет больше законов, нет правил. Это будет бесформенная масса, взвесь из индивидов, которые не знают, кто они такие и что им делать. И это совсем не означает, что «ими будет трудно управлять». Наоборот, ими будет чрезвычайно легко манипулировать!» Как психолог, могу сказать, что если разрушить в людях все reperes (основные жизненные ориентации), это дает людей потерянных, слабых, которых очень легко контролировать.

В 90-е годы мне пришлось преподавать теорию менеджмента, которая называлась «хаос менеджмента». «Хаос менеджмента» означает следующее: разрушить базовые представления людей, чтобы сделать их более креативными и более продуктивными. Но этими людьми тоже очень легко управлять. И эта теория — я уже нигде не слышу о ней как о теории — но я вижу, что она действуют повсюду! Она применяется как на предприятиях, так и в политике. Разрушить базовые представления — это как отнять у людей их ориентацию в пространстве. Действительно, сбывается предсказание Маркса: «Капитализм разрушит все, что будет ему противостоять». Все прежние структуры — нации, семья, все устоявшиеся системы — разрушаются во всем мире. Либо войнами, либо миграциями, либо новой идеологией. Что стоит за этим, кому это нужно? Я могу ошибаться, я не специалист в этой области, но я думаю, что это mise en ordre всего человечества, это попытка установления нового идеологического и политического миропорядка — на планетарном уровне. Я думаю, что это порабощение человечества в пользу больших финансовых олигархий. Рискую высказать такую гипотезу. Я уверен в том, что здесь таится огромная опасность, потому что мы имеем здесь дело не с обычной идеологией, а с политическим движением, которое насильственно насаждается во всем мире.


Теория "хаоса менеджмента" означает следующее:
разрушить базовые представления людей,
чтобы сделать их более креативными и более продуктивными.
Но этими людьми очень легко управлять.

Когда бред довлеет над реальностью
Гендерная теория может первоначально показаться чем-то вроде когнитивной ошибки, этаким безобидным вздором. Но если насильно насадить этот бред, насадить вопреки реальности вещей, это дает устрашающие результаты. Например, дело Jandre Botha в ЮАР.
Это лесбийская пара, у одной из них маленький сын, и вторая потребовала, чтобы ребенок называл ее «папа». Обратите внимание, это совершенно в духе гендерной теории. Если гендер — это социально сконструированная роль, то почему бы ребенку не называть эту женщину папой? Но мальчик отказался, и он был замучен до смерти, в буквальном смысле этого слова. Вот что происходит, когда бредовые идеи насаждаются с помощью насилия и вопреки реальности. Это приводит к истреблениям, как в ХХ веке. Таким образом, гендерная теория — это не только идеология. Везде — и на предприятиях, и в учреждениях, и в правительстве — если говорят о «социальных ролях», это на самом деле всего лишь cache-sexe для маневров власти и социального доминирования.

Гендер в школе
Что происходит в школе? Первое последствие воспитания детей в духе гендерной теории — это распространение того, что описывает в своей книге «Война против мальчиков» Кристина Хофф Соммерс (Christina Hoff Sommers). За псевдомиролюбивым дискурсом о необходимости «деконструирования стереотипов» на самом деле стоит радикальная программа: «Если позволять мальчикам отличаться от девочек, мы продолжаем систему, угнетающую женщин. Поэтому мы запрещаем мальчикам отличаться от девочек». Образовательная система США настойчиво предлагает мальчикам играть в куклы, носить платья, отменяет перемену, чтобы мальчики не могли бегать и т. д. Все это задокументировано в книге Хофф Соммерс.
Здесь проглядывают черты фашизма, фабрикующего «нового человека», нового андрогина, «жено-мужчину», если хотите. Эта же интенция была заметна еще у Симоны де Бовуар («Второй пол», 1949), она не лучше относится к женщинам. Принципиальный мотив у нее — «освобождение женщин», поэтому вся ненависть и ярость направлены против мужчин.

"Если позволять мальчикам отличаться от девочек,
мы продолжаем систему, угнетающую женщин.
Поэтому мы запрещаем мальчикам отличаться от девочек".

Разрушение личности
Цель этой идеологии — чему она служит и кому она полезна? — в том, что она разрушает личность. Книга Батлер «Гендерная тревога» имеет в качестве подзаголовка «Феминизм и субверсия идентичности». Батлер, таким образом, имеет в виду даже не субверсию сексуализированной идентичности (identite sexuee), а идентичности в принципе. Это значит, что в этой постмодерной идеологии нет субъекта. Путь, обозначенный Декартом — «Я мыслю, следовательно, существую» пройден до конца, и «Я» больше не существует. Мы — всего лишь небольшой комок живой материи, манипулируемой rapports de pouvoir, то есть соотношением векторов власти, которые «делают» нас мужчинами или женщинами.
Но то, что личности больше нет — это гениально для тоталитарного государства. И это противоречит парадигме христианской цивилизации, основанной на идее достоинства личности, созданной по образу Божию. Для капиталистической системы личность не интересна — ни с точки зрения нанимателя, ни с точки зрения потребления. Не случайно на предприятии вы имеете дело с «человеческими ресурсами», а не с личностями. Люди — это «кадры», и они интересны исключительно с точки зрения компетенций, поэтому в дирекциях предприятий сложены их «дела» с перечислением компетенций, которые они постараются наилучшим образом эксплуатировать. Личность неудобна, она мешает капиталистическому производству, ведь у нее есть религиознае и этические потребности. Idem с точки зрения потребления: маркетинг интересуется не личностями, а профилем клиента. К вам обращаются согласно тому, какими могут быть ваши потребительские желания — относитесь ли вы к категории «мусульманин», «еврей», «одинокая мать», «домохозяйка» и т. д. Цель маркетинга — это подтолкнуть вас на компульсивную покупку. Поэтому личность мешает, личность нужно отменить. А для этого стереть все личностные структуры. Это тоталитаризм. Гендерный тоталитаризм уничтожает личность, чтобы организовать мир исключительно под приматом потребления и капиталистического функционирования.


Гендер, насилие и священное
Основатель кафедры социологии Гарвардского университета Питирим Сорокин много работал над проблематикой групп и понятия любви, об этом он написал книгу The Ways and Power of Love («Пути и власть любви», 1954). Он пришел к выводу, что от любви к той или иной группе можно довольно быстро соскользнуть к ненависти к другой группе. Как это было при коммунизме и нацизме — любовь к пролетариям обернулась ненавистью к буржуа, любовь к немцам — ненавистью к «низшим расам».
Я думаю, что в обществе, которое отказалось от Бога, необходимость в Священном настолько сильна, что возникает тенденция сакрализации части человеческого. Для нашей эпохи типично то, что она идеализирует жертв. Эти «бедные жертвы несправедливостей» идеализируются и возводятся на пъедестал — это могут быть женщины, или гомосексуалисты, или какая-нибудь другая группа. Но проблема в том, что если отсутствует регулирующая инстанция — Бог, который над всеми — то идеализация этой группы вызывает дегуманизацию другой группы. Такова логика: если вы делите людей на угнетателей и угнетенных, вы будете чествовать угнетенных, а угнетатели — это «плохие», они теряют свой человеческий статус и можно будет их истреблять. Поэтому это очень важно, чтобы нарциссизм был «мобилизован» на уровне Бога, то есть когда великий и всемогущий — это Бог, а не я.
Второе очень важное понятие христианства, способствующее необходимой регуляции общества — это идея, что зло присутствует во всех, поэтому нельзя использовать психологический механизм раскола, говоря, что люди делятся на «плохих» и «хороших».
Можно увидеть с определенностью, что, отдаляясь от христианского понимания мира, мы все больше и больше впадаем в безумие.

Конечная цель гендера
Это движение имеет своей целью разрушение. Любопытно, что у него есть предпочитаемый враг. Предпочитаемый враг гендерной теории — это христианство и католическая церковь. На это имеется несколько причин, но основные из них две: это мощное международное движение (промотируемое на уровне ООН) предлагает обществу всеобщую деструктурацию. Ее цель — деструктурировать человечество, чтобы манипулировать им. И здесь христианство — первый враг, потому что в христианстве человек наделен собственным достоинством. Понятие личности восходит к христианству: человек создан по образу Бога, и именно это хочет ликвидировать Gender Theory. Потому что связь с Богом делает людей не поддающимися манипуляции. Таким образом, финальная цель гендерной теории — покончить с человеком как с субъектом и личностью.

Перевод с французского: Элла Дюбуа
Источник: https://www.lelibrepenseur.org/theorie-du-genre-rappel-de-lexcellente-video-de-yann-carriere/
Найдено по ссылке

normal

Парижское заявление европейских интеллектуалов. 2017 год

Европа, в которую мы можем верить
Парижское заявление европейских интеллектуалов

7 октября 2017 года вышло совместное заявление европейских интеллектуалов «A Europe we can believe in» («Европа, в которую мы можем верить»), названное «Парижским». В нем авторы говорят о причинах кризиса в политической, социальной и культурной жизни современной Европы, предлагая путь его преодоления. Не разделяя полностью взглядов авторов заявления, мы тем не менее считаем весьма важным и интересным опубликовать его перевод на русский язык.
[источник]


1. Европа – наш дом.
Европа принадлежит нам, а мы принадлежим Европе. Эти земли – наш дом, и другого дома у нас нет. Причины, по которым Европа нам дорога, превосходят нашу способность объяснить или оправдать эту преданность. Это вопрос общей истории, надежды и любви. Вопрос привычного нам образа жизни, моментов грусти и боли. Вопрос вдохновляющего опыта примирения и перспективы общего будущего.
Обыденные пейзажи и события наполнены особым смыслом – для нас, а не для других. Дом – это место, где всё хорошо знакомо и привычно, где нас признают, как бы далеко мы ни забрели. Вот настоящая Европа, наша бесценная и незаменимая цивилизация.

2. Лже-Европа нам угрожает.
Европе во всем ее богатстве и величии угрожает ложная идея Европы. Эта псевдо-Европа мнит себя венцом нашей цивилизации, тогда как на самом деле намерена лишить нас дома. Она ссылается на искажения истинных достоинств настоящей Европы, но сама не видит собственных пороков. Самодовольно торгуя однобокими карикатурами на нашу историю, псевдо-Европа имеет устойчивое предубеждение относительно нашего прошлого. Ее поборники являются добровольными сиротами и считают, что быть бездомным сиротой – это замечательное достижение. Таким образом, лже-Европа превозносит себя как предтечу универсального сообщества, хотя это будет совсем не «универсальное сообщество».

3. Лже-Европа утопична и деспотична.
Лже-Европа рефлексивно подавляет любое несогласие. Разумеется, это делается во имя свободы и толерантности
Хозяева псевдо-Европы очарованы ложной идеей «неизбежного прогресса». Они верят, что история на их стороне, и эта вера делает их высокомерными и надменными, не видящими дефектов создаваемого ими мира, где не будет ни национальностей, ни культур. Более того, они не знают, где источник человеческой морали и нравственности, которую, как и мы, очень ценят. Они игнорируют христианские корни Европы и даже отрекаются от них. В то же время изо всех сил стараются не обидеть мусульман, которые, как они надеются, с радостью воспримут их секулярные, «мультикультурные»[1] взгляды. Погрязшая в предрассудках, предубеждениях и невежестве, ослепленная тщеславным, самодовольным виденьем утопического будущего, лже-Европа рефлексивно подавляет любое несогласие. Разумеется, это делается во имя свободы и толерантности.
Collapse )

Церкви СССР



Как ни странно, в СССР не только разрушали церкви, но и строили их. Редко, скромно и как правило нелегально - и всё же по Шестой части суши разбросано несколько десятков храмов разных религий, появившихся между 1917 и 1991 годами.

Collapse )

P.S.
Подборка не претендует на полноту, а примерно 1/10 часть поста - чужие фотографии. Возможно, что-то принципиальное новое в картину могли бы внести пока не посещённые мной регионы - Дальний Восток и Кавказ. Тогда я напишу всё это заново или внесу в этот пост. Ну а пока не будем откладывать на завтра то, что можно опубликовать сегодня - у меня достаточно материала, чтобы рассказать про сам феномен церковного зодчества в СССР.
декаданс

Перепост: Оргкомитет Литературной Партии сообщает

Оригинал взят у kornev в Оргкомитет Литературной Партии сообщает
Коллега sssshhssss вышел с интересным предложением, для почвы, уже подготовленной Галковским. А именно, чтобы не возиться с уязвимыми для троллинга и запретов «национализмами», точкой сборки русской субъектности сделать «Литературную Партию». Суть идеи, в моем вольном пересказе: «Священным Писанием» и источником дискурсов для этой партии служит Канон русской классической литературы Золотого и Серебряного веков, с добавкой лучших произведений и авторов советского времени. Границы Канона определяются самой партией, а слово «русская» в программных документах можно вообще не использовать – вполне достаточно определений «Классическая» и «Отечественная». Номинальная цель партии – изучение и пропаганда Литературы, встраивание нашей жизни в те Роли, которые очерчены в Каноне как положительные, и обеспечение максимально благоприятных политических, экономических и социальных условий для этого. При этом в дискурсе Партии все актуальные политические смыслы перетолковываются в выражения, содержательно и стилистически уместные с точки зрения Канона, а еще лучше – переводятся в прямые цитаты из классиков. Партия изначально мыслится как многофракционная и охватывает весь спектр политических устремлений русского народа, связывая каждую фракцию с фигурой какого-нибудь классика. Подлинная, не декларируемая цель Партии – культурная русификация всего политического дискурса и автоматическое отсечение тех его фрагментов, которые не совместимы с русской культурой.Collapse )
normal

Умер Игорь Шафаревич



«19 февраля 2017 г. умер Игорь Ростиславович Шафаревич
Известный математик, член Российской Академии Наук (и, ранее, на протяжении почти трёх десятков лет - член-корреспондент АН СССР), Шафаревич получил основную долю своей известности не как учёный, а как диссидент и политик, последовательно выступавший в поддержку русского народа.»


Во всём патриотическом лагере, той его версии, которая появилась в 1980-х, он был самым… большим, пожалуй (звучит невнятно, понимаю). Не самым значительным и не самым влиятельным, и уж тем паче не самым заметным, но он был свидетельством какого-то другого, не случившегося, но возможного варианта развития событий. Куда более совершенного интеллектуально и стилистически.
Странно, что нет некрологов, почти нет. Быть может, пишут. То есть не странно, конечно, «время такое», а всё же странно...


И.В. Шафаревич: «Мне кажется, вера помогала мне пережить отчаяние на протяжении всей моей жизни. Религиозное переживание даёт человеку, народу возможность воспринимать свою жизнь как нечто осмысленное, вывести её из категории театра абсурда».
декаданс

«Последние, на редкость свежие и ясные дни сентября…»

Пишет Лев Пирогов
8 сентября в 11:26 •
..
НЕ могу начитаться рассказами «молодых» (30 с хвостиком) писателей 70-х - 80-х. Ну ни в какое же сравнение с нами! Наш нынешний молодой писатель как начнёт рассказ? «Бухали...» Или: «Джонни проснулся от ломки; во рту как черти е...сь. Эй ты чё, ты кто? Есть чё? - спросил костлявое в трусиках, неожиданно нарисовавшееся рядом под одеялом...»
А у них там как? «Последние, на редкость свежие и ясные дни сентября. В воздухе сладковато и дымно, и в то же время есть что-то в нём сквозное, лёгкое, от чего дышать радостно».
Со словами «на редкость», я б ещё поработал. Но! Про любовь, судьбу, про беду и счастье... Дышать радостно. И попробуй сыщи теперь, через сорок лет, писательницу по имени Валентина Сидоренко!
Хочу всех найти, у всех взять интервью и, главное, узнать, что с ними после 91 года было. Как перестали они быть известными современникам писателями, у которых выходили книжки тиражами по 15-30 тыщ экземпляров. 15-30 тыщ счастливо замерших душ.

P.S. Кажется, идея создания «бессмертного полка» писателей, разом ставших «ненужными» в 90-е, встретила некоторое понимание. Я не просто рад - я счастлив.
Во-первых, это по-человечески хорошо - найти, поблагодарить, извиниться: «Мы все были дураками. Вы очень нужны! Особенно теперь, когда мы немножко одумались..».
Во-вторых, это целое литературное направление, похороненное в 90-е. А ведь вместе с ним похоронили и целый пласт читателей. Вот, скажем, я не очень люблю современную литературу - ту что на поверхности, в премиях, в магазинах. Так чтобы «для души» - не очень. А ту, старую, люблю и читаю с удовольствием - именно «для себя». Подозреваю, так не только со мной.
Значит, будем этим заниматься. Но очень мало сил! Помощники очень нужны. В связи с чем напоминаю: мы (журнал «Литературная учёба») сейчас организуем общественное движение под названием «Министерство литературы». Народное министерство - самоуправительное. Вступайте в него, пожалуйста. Для этого нужен только адрес электронной почты, по которому с вами можно связаться, больше ничего - ни денег, ни организационных ресурсов, ни сверхспособностей.
Присылайте адрес мне в личку или по адресу pirogov@lych.ru
Спасибо за перепост, если сочтёте нужным.

[источник]

P.S. от перепостера: как перепостер хочу сказать (с некоторым интонационным нажимом), что это перепост, т.е. я этого не писал и под каждой буквой не подпишусь. Например, ничего не могу сказать о том, хороша и не совсем хороша представленная в тексте затея под названием «Министерство литературы». Но и вырезать упоминание о ней посчитал неправильным. Сами разберётесь, «вдруг это секта какая». Просто сентиментальность, просто пробрало. Я ж ровно в те, упомянутые Пироговым, годы в читателя превращался, вот этим вот отечественным книгочейством (непрактичным, самодовлеющим, т.е., для мира сего, бессмысленным и беспощадным) проникался. Трогает меня это: «В воздухе сладковато и дымно, и в то же время есть что-то в нём сквозное, лёгкое, от чего дышать радостно..»
жест

Ум есть, денег нет. Российские ученые выходят на митинг

Оригинал взят у patrio_info в Ум есть, денег нет. Российские ученые выходят на митинг
Академики собираются на митинг с требованием не сокращать финансирование науки. По данным профсоюза, сокращение персонала в институтах может достигнуть 30%
Сотрудники Российской академии наук начали протестную неделю. В разных городах проходят акции против сокращения бюджета науки. Среди требований, объявленных профсоюзом РАН, — отказ от секвестирования расходов на науку, финансирование фундаментальных научных исследований на уровне не ниже 0,22% ВВП (сейчас — 0,15%), выполнение указа президента о доведении доли внутренних затрат на исследования и разработки до 1,07% ВВП
В Москве чрезвычайное собрание научных сотрудников состоится в четверг в конференц-зале Института элементоорганических соединений имени Несмеянова.

Виктор Калинушкин, председатель Профсоюза работников РАН, заведующий лабораторией Института общей физики имени Прохорова
«Ситуация в институтах уже в этом году стала очень серьезной. В институтах возникает проблема с оплатой налогов, коммунальных платежей и так далее. Институтам приходится для компенсации этих вещей увеличивать нагрузку на небюджетную часть: на гранты и договора, и контракты, с одной стороны, и залезать в фонд заработной платы. Уже во многих институтах начались чистки сотрудников, то есть такие не массовые, но тем не менее увольнения людей, переводы на неполный рабочий день и так далее. Я думаю, что эта тенденция, по нашей оценке, продолжится на 17-й год, то не избежать уже массовых сокращений в институтах уже серьезных, на уровне 30%. На все на это наслаивается, что с нас, помимо всего прочего, требуют выполнения указа президента РФ об увеличении заработной платы к 2018 году, что вообще ставит институты в Москве и Санкт-Петербурге в критическую ситуацию, потому что выполнить эти указы при нынешнем финансировании можно только при качественном сокращении сотрудников. Некое небольшое увеличение зарплаты происходило до 2015 года, но если брать Москву, уровень зарплат научных сотрудников был 48-50 тысяч рублей. А ведь в Москве, если брать Москву, например, выполнение указа президента в Москве, в Москве средняя зарплата в 15-м году была 60 тысяч рублей, а нам надо, чтобы в соответствии с указом президента была в два раза больше, то есть 120 тысяч рублей».


В вузах ситуация иная, нежели в науке. Почему?

Ирина Абанкина, директор института развития образования Высшей школы экономики
«С одной стороны, учитывается закладываемый уровень заработной платы в нормативы финансирования, и, с другой стороны, есть еще специальная субсидия на заведение именно заработной платы. И в этом смысле ситуация, конечно, обстоит, конечно, лучше, чем в сфере науки. Поэтому при всех взятых обязательствах по поэтапному повышению заработной платы, и она действительно повышается. И отчет прошлого года показывает, что она достигла 145% по субъектам РФ, где расположены вузы. Для Москвы это достаточно высокие зарплаты, потому что уровень заработной платы в среднем в Москве вообще высокий. Но я хочу сказать, что проблемы сохраняются. Очень многие вузы абсолютно справедливо сигналят о глубокой дифференциации пока в оплате труда. Очень многие вузы действительно перешли к оплате с учетом серьезных выплат за публикации, за чтение курса на английском языке, и это уже внутри преподавательского сообщества сильно дифференцирует заработную плату. Те, кто занимается только преподавательской работой, зарплата таких преподавателей действительно могла и сейчас остаться на уровне 30-40 тысяч рублей. Но в Вышке у нас, например, очень высокие доплаты за публикации. Очень многие вузы, в том числе технические вузы, конечно, приняли эти показатели, связанные с публикационной активностью в структуре заработной платы педагогов».

Напомним, что согласно указу президента, к 2018 году зарплата преподавательского состава должна составлять 200% от средней по региону.

[источник]

normal

«Брошенный томик в добрые руки»

Отчасти к этому.
Цитата:
«Предсказанное мной сбывается: люди спасают брошенные книги, берут на передержку, пристраивают в добрые руки.
Пока еще не пишут трогательные объявления, но скоро будут:
"Бывший домашний десятитомник Пушкина (уменьшенный формат, по выходным данным - 1958 года) ищет новый дом! Нашли испуганного на помойке! Столько пережил, дичился, прятался под мусорный бак, боялся идти в руки! Теперь здоровенький, отчистили, странички подклеили, жучков-точильщиков вывели! Будет вам верным другом, подарит всю свою любовь и знания! Ну ооочень ждет пап-мам!"
Маша Порываева: До слез... Не понимаю, кем надо быть, чтобы выбросить на улицу таких маленьких...
Леня Голиков: Взял бы, да не могу - в доме давно нет места, у меня собрания Тургенева, Толстого, Достоевского. И Писарев - он не уживется с Пушкиным.
Гуля Королева: Не могу взять, у ребенка аллергия на книжную пыль.
Марите Мельникайте: Обратитесь в Группу спасения изданий Пушкина, там подскажут, как быть.»

[источник]


P.S. (от перепостера): В моём подъезде стоит журнальный столик, на столике происходит процесс буккроссинга (так, кажется, можно говорить?), люди на этот столик выносят книги, книги находят новых хозяев (на удивление быстро). Иногда происходящее удивляет (немного, но всё же), скажем, учебник по сантехническим устройствам (для учащихся ПТУ, издание начала 80-х годов) нашёл хозяев моментально, а роскошная переводная энциклопедия кино 1957 года издания долго искала добрые руки. Впрочем, это логично: народ образованный, но небогатый в подъезде проживает, информацию о французском кинематографе пятидесятых они всегда найдут, а вот толковый справочник, помогающий не тратиться на сантехника – это вещь.